Неизвестный ошеломлен и уничтожен.

Окрашенный дубовый шкаф, в верхнем отделении висела одежда, в нижнем стояла обувь. Шкаф тебе казался громадным, ты ведь был со­всем малышом, и тебе в голову не приходило, что его можно сдвинуть с места... Оказалось, можно, и во время уборки к Пасхе спрятанное обна­ружилось! Страх заставил тебя обвинить в содеянном приятеля. И тогда ему пришлось пройти сквозь пытки, ибо все говорило против него, а тебя считали правдивым. После этого случая история твоих мучений представляется вполне логическим продолжением. Признаешь логику?Неизвестный. Да! Покарай меня!

Приор. Нет, я не каратель, да я и сам ребенком... совершил нечто полоб ное... Но можешь ли ты пообещать навсегда забыть историю своих му чений и никогда о ней больше не упоминать?

Неизвестный. Обещаю! Если бы только несправедливо обиженный простил меня!

Отец Исидор {Врач из«Дамаска·Ι-ll). От всего сердца!

Неизвестный. Это ты?

Отец Исидор. Я!

Приор {отцу Исидору). Падре Исидор, еще одно слово, единственное!

Отец Исидор. Хорошо! Муки ада я испытал в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году! Но еще в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом один из моих братьев испытал те же муки из-за облыжного обвинения с моей стороны... (Неизвестному.) Стало быть, мы все виноваты и никто не чист; и по-моему, я знаю, что у моей жертвы тоже была нечистая со­весть! {Садится)

Приор. Так давайте перестанем обвинять друг друга и прежде всего Вечную Справедливость! Ибо мы рождаемся с виной и наследием Адама! Кстати {Неизвестному)... ты хотел что-то узнать? Не так ли?

Неизвестный. Я хотел узнать сокровенный смысл жизни!

Приор. Самый сокровенный? Значит, ты хочешь знать то, чего никому не дано знать! Падре Уриэль!

Отец Уриэль, слепец, встает.

Приор {Неизвестному). Посмотри на этого слепого отца! Мы дали ему имя в память Уриэля Акосты, тебе, наверное, известного?

Неизвестный отрицательно мотает головой.

Вот как; его должны бы знать все молодые люди! Уриэль Акоста был португальцем еврейского происхождения, но воспитывался в христиан­ской вере. В довольно юные годы он начал проводить изыскания... ты понимаешь... изыскания с целью установить, действительно ли Иисус был Богом, в результате чего перешел в иудейскую веру. После чего он начинает изучать Книги Моисея и бессмертие души, и в результате рав­вины выдают его христианским священникам для наказания. Через про­должительное время он вновь возвращается в синагогу и к иудаизму. Но его любознательности не было предела, и он продолжал свои исследо­вания, пока не оказался перед пустым «ничто»; и в отчаянии оттого, ч то ему не удалось узнать самую сокровенную тайну, он лишил себя жизни пистолетным выстрелом... Посмотри на нашего доброго отца Уриэля!Когда-то он был юным и хотел все знать; всегда стремясь идти в ногу с современными движениями, он обнаружил новые мировоззрения. Кста­ти, мы с ним были друзьями в молодости, и он почти мой ровесник... Ну так вот, где-то к тысяча восемьсот двадцатому году он открыл для себя так называемую философию Просвещения, уже двадцать лет как со­шедшую в могилу. С помощью этой философии, которая была универ­сальной отмычкой, можно было открыть любые замки, разрешить все вопросы и уничтожить всех оппонентов. Все было так ясно и просто. Теперь он стал решительным противником всякой религии и яростнее всего преследовал месмеристов, как назывались в то время гипнотизе­ры. В тысяча восемьсот тридцатом году наш друг Уриэль сделался ге­гельянцем, немного поздновато, конечно. И вновь обрел Бога, но Бога в природе и человеке, и обнаружил, что он маленький Бог. Но, на беду, выяснилось, что есть два Гегеля, как есть два Вольтера; этот второй, или правый, Гегель нашел компромисс между своей всебожественнос- тью и христианством, и отец Уриэль, не желая отставать, заделался хри- стианином-рационалистом с неблагодарной задачей бороться против рационализма и самого себя. Ради отца Уриэля я сокращу эту мучитель­ную повесть. В тысяча восемьсот пятидесятом году он вновь становится материалистом и врагом христианства. В тысяча восемьсот семидесятом году — гипнотизером, в тысяча восемьсот восьмидесятом — теософом, а в тысяча восемьсот девяностом намерен застрелиться. Вот тогда-то я и встретился с ним. Он сидел на скамейке на Унтер-ден-Линден и был слеп. Слепой Уриэль... Уриэль означает «Бог — мой свет»... который це­лый век шагал с факелом просвещения во главе всех современных дви­жений! (Неизвестному.) Видишь, он стремился знать, но ему не по­зволили! И поэтому теперь он верит! Хочешь еще что-нибудь узнать?

Неизвестный. Хочу лишь задать один вопрос!

Приор. Говори!

Неизвестный. Если бы отец Уриэль остался при своей первой вере тысяча восемьсот десятого года, люди назвали бы его консервативным или ста­ромодным, а когда он, шагая в ногу со временем, изменил своим юно­шеским убеждениям, люди начали говорить, что он предал знамя, одним словом: как бы он ни поступал, заслужил бы лишь порицание.

Приор. А ты прислушиваешься к тому, что говорят люди?.. Отец Клеменс, можно, я расскажу о тебе, о том, как ты прислушивался к чужому мнению?