Жена встает.

В путь! Кто пойдет первым?

Неизвестный. Я!

Искуситель. Куда?

Неизвестный. Наверх! А ты?

Искуситель. Я остаюсь здесь, внизу, между...

Зал капитула в готическом стиле.

На заднике открытые аркады, ведущие к галерее и монастырскому двору. В центре двора виднеется фонтан с изображением Девы Марии, украшен­ным белыми розами с длинными стеблями.

Вдоль стен зала — дубовые стулья, прикрепленные к стене. Стул при­ора справа в центре, на небольшом возвышении. Посередине зала возвы­шается колоссальное распятие. Солнце падает на образ Девы Марии во дворе.

Неизвестный появляется от задника; на нем — грубое мо­нашеское платье, перепоясанное веревкой, на ногах сандалии.

Стоит в дверях, разглядывает зал; потом подходит к распя­тию и останавливается перед ним. С другой стороны двора до­носится последняя строфа церковного псалма.

Исповедник (появляется от задника; на нем бело-черное одеяние; длинные волосы, борода и крошечная, едва заметная тонзура). Мир тебе!

Неизвестный. И тебе!

Исповедник. Как тебе нравится белый дом?

Неизвестный. Я вижу пока лишь черное...

Исповедник. Ты пока черен, но станешь белым, совсем белым! Хорошо сегодня спал?

Неизвестный. Как усталое дитя, без сновидений... Скажи: почему здесь столько закрытых дверей?

Исповедник. Ты постепенно научишься их открывать.

Неизвестный. Велико ли это здание?

Исповедник. Необъятно; со времен Карла Великого оно благодаря благо­честивым фондам разрасталось безо всяких помех и, не затрагиваемое духовными бурями и изменениями различных эпох, стоит на этой скале как монумент западной культуры, которая есть христианская вера в со­четании со знаниями Эллады и Рима.

Неизвестный. Стало быть, не только религия?

Исповедник. Все науки и даже изящные искусства; библиотеки и музеи, обсерватория и лаборатории — все это ты потом увидишь. Здесь зани­маются и земледелием, и садоводством, и при монастыре имеется боль­ница для мирян с нашими собственными серными источниками...

Неизвестный. Одно слово, пока не пришел капитул! Кто приор?

Исповедник (улыбается). Приор! Единственный, неповторимый, достиг­ший вершин человеческого знания, и... да ты его сейчас увидишь!

Неизвестный. Это правда, что он такой старый?

Исповедник. Он достиг необычайно преклонного возраста... родился в начале этого века, приближающегося к своему концу...

Неизвестный. И не всегда жил в монастыре?

Исповедник. Не всегда был монахом, но из духовного сословия... Однажды он был министром, семьдесят лет тому назад; два раза — канцлером университета, архиепископом... Тихо, месса закончилась!

Неизвестный. Но он ведь не эдакий свободный от предрассудков свя­щенник, который лицемерно кается в своих несуществующих поро­ках?Исповедник. Вовсе нет! Но он знает жизнь и людей, и в нем больше чело века, чем священнослужителя...

Неизвестный. А отцы, падре?

Исповедник. Мудрые люди, удивительные судьбы, один не похож на другого... Неизвестный. Которые никогда не жили настоящей жизнью...

Исповедник. Все жили настоящей жизнью, по нескольку раз, терпели крах, на­чинали снова, шли на дно, выбирались аз поверхность... Подожди немного! Неизвестный. Однако расспрашивать меня будет приор... Только не думай, что я собираюсь со всем соглашаться...

Исповедник. Напротив, ты должен быть самим собой и защищать свои взгляды до последнего!

Неизвестный. А здесь терпят возражения?

Исповедник. Здесь?.. Ты — дитя, жившее в ребяческом мире, где ты играл мыслями и словами; жившее в заблуждении, будто язык, нечто столь ма­териальное, может выразить столь тонкие вещи, как чувства и мысли. Мы, обнаружившие это заблуждение, говорим мало, ибо ощущаем и видим друг у друга самое сокровенное; с помощью духовных упражнений мы развили наши ощущения до такой степени, что составляем единую цепь и испытываем чувство удовольствия и гармонии, когда царит полное согла­сие. Приор, учившийся дольше всех, способен чувствовать, если чьи-то мысли сбились с дороги; он похож — заметь, похож — в каком-то смысле на гальванометр инженера-телеграфиста, который показывает, где и ко­гда происходит обрыв на Линии. Поэтому у нас не может быть тайн друг от друга, поэтому нам не нужны исповеди. Помни об этом, когда будешь стоять под испытующим взглядом приора!

Неизвестный. Мне собираются учинить допрос?

Исповедник. Ни в коем случае! Лишь несколько рутинных вопросов, не особенно глубоких, предваряющих практические упражнения... Тихо, они пришли! (Отходит в сторону.)

От задника появляется Приор; он в белом одеянии, капюшон откинут; он высокого роста, с длинными седыми волосами и длинной седой бородой (голова Зевса); лицо бледное, но гладкое, без морщин. Большие глаза, под глазами тени, мощные брови. Весь его облик отмечен величавым покоем.

Его сопровождают двенадцать отцов в черно-белых одеждах с черными откинутыми капюшонами. Группа проходит мимо распятия, бьет поклон и направляется на свои места.

Приор (внимательно поглядев на Неизвестного). Что ты хочешь об­рести здесь?Неизвестный в растерянности, пытается найти ответ, но не может.

{Мягко, с сознанием своего превосходства, снисходительно.) По­кой! Не так ли?

Неизвестный утвердительно кивает головой, шевеля при этом губами.

Но если вся жизнь — борьба, как же тебе обрести покой среди живых! Неизвестный безмолвствует.

Ты хочешь повернуться спиной к жизни, потому что чувствуешь, что она тебя обманула, быть может, обидела?

Неизвестный {слабым голосом). Да!

Приор. Итак, ты обижен, с тобой несправедливо обошлись! И эти неспра­ведливости начались в столь раннем детстве, что ты, как невинное дитя, и не мог себе представить, будто совершил какое-то преступление, ко­торое бы заслуживало наказания! Ладно, однажды тебя несправедливо обвинили в краже фруктов; ты мучился из-за того, что взял на себя ви­ну, страдал оттого, что оболгал себя и был вынужден просить прощения за проступок, которого ты не совершал. Так?

Неизвестный {уверенно). Так и было!

Приор. Хорошо, так и было, и ты никогда не смог этого забыть! Никогда! Послушай, а ты, человек с такой отличной памятью, ты помнишь •Швейцарского Робинзона·?

НЕИЗВЕСТный{срывается). «Швейцарского... Робинзона·?

Приор. Да!.. История твоих мучений относится к тысяча восемьсот пятьде­сят восьмому году, но на Рождество тысяча восемьсот пятьдесят седьмо­го года, то есть годом раньше, ты порвал книгу -Швейцарский Робин­зон· и, боясь наказания, спрятал ее под шкаф в комнате при кухне...