Дама начинает подниматься по лестнице, но не успевает дойти до конца, как со стороны задника появляется Врач.

Врач, с длинными, свисающими седыми волосами, одет так же, как Неизвестный, — на нем охотничья куртка и мягкая фет­ровая шляпа с полями; он делает вид, что не замечает Неиз­вестного; садится на камень по другую сторону дороги напротив Неизвестного, сидящего на скамейке. Снимает шляпу и вытира­ет пот со лба.

{Нетерпеливо). Что вам угодно?

Врач. Хочу лишь посмотреть на этот дом, где когда-то жило мое счастье, где цвели мои розы...

Неизвестный. Просвещенный джентльмен для удовлетворения подобного желания выбрал бы момент, когда обитатели дома отправились бы, к примеру, в небольшое путешествие, и сделал бы это для собственного блага, дабы не выглядеть смешным.

Врач. Смешным? Интересно, кто из нас двоих выглядит смешнее? Неизвестный. В настоящий момент, пожалуй, я.

Врач. Да, но думаю, вы даже не подозреваете, насколько вы жалки. Неизвестный. Почему же?

Врач. А вот почему: вы хотите присвоить себе то, чем владел я. Неизвестный. Продолжайте!

Врач. Вы заметили, что мы одинаково одеты? Прекрасно! Знаете почему? Да потому, что на вас мои вещи, которые я забыл забрать, когда разрази­лась катастрофа. В подобную ситуацию, понимаете ли, просвещенному джентльмену конца девятнадцатого века попадать не следовало бы. Неизвестный {сбрасывает с себя шляпу и куртку). Проклятая баба! Врач. Пользуйтесь на здоровье! Брошенное мужское платье всегда оказыва­лось фатальным, еще со времен мантии Несса. Идите и переоденьтесь, а я посижу, посмотрю и послушаю, как вы решите это дельце наедине с проклятой бабой. Не забудьте палку!

Дама поспешно направляется к дому, но падает у подножья лестницы.

Неизвестный стоит в нерешительности.

Палку! Палку!

Неизвестный. Не ради женщины, ради ребенка молю о милости!

Врач {в бешенстве). Вот как, еще и ребенок! Наш дом, наши розы, наша одежда, наше постельное белье и наш ребенок! Я обретаюсь в вашем доме, я сижу за вашим столом, лежу в вашей кровати; я в вашей крови, в ваших легких, в вашем мозгу; я — везде, и вам ничего со мной не сде­лать. Когда пробьет полночь, я дохну холодом на твое сердце, и оно ос­тановится, как испортившиеся часы; ты сядешь за работу, а я приду с цветком мака, недоступным твоему взору, и он усыпит твою мысль, за­туманит разум, и ты увидишь химеры, которые не сумеешь отличить от действительности; я лягу камнем на твоем пути, и ты споткнешься; я стану шипом, и он уколет тебе руку, когда ты вздумаешь сорвать розу; моя душа паутиной накроет твою, и через женщину, которую ты у меня украл, я буду править тобой, точно волом; твой ребенок станет моим, и я буду говорить его устами, в его глазах ты увидишь мои, и ты отверг­нешь его, как врага. А теперь прощай, мирный дом, прощай, красная комната; здесь не расцветет счастье, которому я мог бы завидовать! (Уходит.)

Неизвестный между тем сел на скамейку, безмолвно, как об­виняемый, слушая речь.

ЗанавесАкт II

Лаборатория.

Садовый павильон в стиле рококо с высокими окнами. Посередине большой письменный стол, уставленный разнообразными химическими и физическими приборами. Два медных провода тянутся с потолка к электро­скопу, стоящему в центре стола и снабженному маленькими колокольчика­ми, которые регистрируют воздушные электрические разряды.

На столе слева— большой старомодный электрический аппарат со стеклянной пластиной, латунными проводниками, лейденской батареей; столбики, выкрашенные в черный и красный цвет, покрыты лаком. Спра­ва — старинный камин с треножниками, тиглями, щипцами, мехами и т. п. На заднике — дверь наружу: стоит серый, облачный день, но время от времени комната освещается красным солнечным светом.

У камина висит коричневое пальто с пелериной и капюшоном; рядом — чемодан и альпеншток.

Неизвестный. Мать.

Неизвестный. Где... Ингеборг?

Мать. Тебе лучше знать!

Неизвестный. Что ж; она у адвоката, насчет развода...

Мать. Почему?

Неизвестный. Потому! Нет, это такой идиотизм, что ты решишь, будто я вру. Мать. Расскажи!

Неизвестный. Она хочет развестись из-за того, что я не взгрел ее свихнув­шегося мужа. Считает, что я струсил...

Мать. Не верю.

Неизвестный. Видишь! Ты веришь только в то, во что хочешь верить; ос­тальное — ложь. Ну а захочешь ли поверить в такое — она крала мои письма.

Мать. Этого я не знаю.

Неизвестный. Вопрос не в том, знала ли ты, а в том, могла ли бы поверить? Мать (прерывает). Чем это ты тут занимаешься?

Неизвестный. Опытами с воздушным электричеством.

Мать. И громоотвод ты вывел на письменный стол!

Неизвестный. Да! Но опасности никакой, потому что, когда в воздухе на­чинается волнение, звенят колокольчики.

Мать. Это кощунство и черная магия: берегись! А что ты делаешь там, в ка­мине?

Неизвестный. Золото.

Мать. Ты веришь в это?

Неизвестный. Думаешь, я шарлатан? Не смею тебя за это осуждать, но не торопись выносить приговор; я могу в любое время получить подтвер­ждение эксперимента, сделанное под присягой.

Мать. Пусть так, но что ты намерен предпринять, если Ингеборг не вернется?

Неизвестный. На этот раз она вернется, но потом, когда родится ребенок, возможно, ее будет не удержать...

Мать. Ты так уверен.

Неизвестный. Как я сказал: пока еще уверен... если узы прочны, это чувст­вуешь, как с досадной отчетливостью чувствуешь, когда они рвутся.

Мать. Но, расставшись друг с другом, вы, быть может, останетесь привязан­ными к ребенку; этого наперед не узнать.

Неизвестный. От этого мне защитой послужит великий интерес, который заполнит пустоту моей жизни.

Мать. Имеешь в виду золото и славу?

Неизвестный. Вот именно! Для мужчины— самые прочные иллюзии из всех.

Мать. Ты по-прежнему держишься за иллюзии?

Неизвестный. За что же мне еще держаться, если все кругом иллюзия?

Мать. Пробудившись однажды от этого сна, ты увидишь действительность, которая тебе и не снилась.

Неизвестный. Вот я и подожду.

Мать. Жди, жди! Пойду-ка я закрою окна, пока гроза не началась. (Идет к заднику.)

Неизвестный. Было бы интересно. (Вдалеке слышится звук охот­ничьего рога.) Кто это там опять играет?

Мать. Никто не знает, но это не к добру. (Уходит.)

Неизвестный (возится с электроскопом, повернувшись спиной к от­крытому окну- потом берет книгу и читает вслух). -Когда раз­множились сыны Адамовы и сочли, что их теперь довольно, дабы бро­сить вызов высшим духам, начали они строить башню, высотою до не­бес. И охватил тогда страх высших, и чтобы защитить себя, рассеяли они толпу, смешав их языки и помутив разум, так что два человека, да­же если говорили на одном наречии, не понимали друг друга. С тех пор правят высшие духи с помощью раздора: разделяй и властвуй. И раздор этот не утихает, ибо вообразили некоторые, будто обрели истину, но если поверят кому-нибудь из пророков, то это есть ложный пророк. За­то, если кому из смертных случится проникнуть в тайну высших, ему не бывает никакой веры, и поражает его безумие, так, чтобы никто ему не верил. С того времени все смертные более или менее не в своем уме, в особенности те, кого считают мудрецами, и лишь одни сумасшедшие разумны! Ибо они видят, слышат, чувствуют невидимое, неслышимое, неощущаемое, но не могут поделиться своим знанием с другими·. Так говорит -Зогар·, мудрейшая из всех книг мудрости, которой поэтому никто не верит.

Я не стану строить Вавилонскую башню, я заманю Силы в мою мы­шеловку, а потом низвергну их к низшим духам, к подземным, чтобы их там обезвредили. Это высший Шедим встал между смертными и Савао­фом, и потому радость, мир и счастье исчезли на земле.

Дама (входит, вне себя, бросается на колени перед Неизвестным, обнимает его ноги, головой упирается в пол). Помоги мне! По­моги! И прости!

Неизвестный. Встань, ради всего святого! Вставай! Не надо так! Что случи­лось?

Дама. О, я в гневе наделала глупостей и теперь запуталась в своих же сетях!

Неизвестный {поднимает ее). Встань, неразумное дитя, и расскажи, в чем дело!

Дама. Я поехала к прокурору, чтобы...

Неизвестный. ...потребовать развода!

Дама. ...таково было мое намерение, но, придя туда, я обвинила оборотня в нарушении неприкосновенности жилища и попытке убийства...

Неизвестный. Но он же ничего этого не делал...

Дама. Да, а я его в этом обвинила... и вот сижу я там, и тут он сам является и подает на меня в суд за ложное обвинение. Я еду к адвокату, который говорит, что мне грозит тюрьма, не меньше чем на месяц... Подумай только, мой ребенок родится в тюрьме. Как мне избежать этого? Ты мо­жешь помочь! Скажи же, скажи!

Неизвестный. Я могу помочь! Но не мсти мне потом за помощь.

Дама. Как же ты плохо обо мне думаешь! Но скорей же, говори!

Неизвестный. Итак: свали все на меня; скажешь, что это я послал тебя!

Дама. Ты все-таки хороший человек. Теперь я вне подозрений?

Неизвестный. Вытри слезы, дитя мое, и не волнуйся; только объясни мне одну вещь, не относящуюся к этому делу. Это ты оставила портмоне на видном месте?

Дама смущена.

Отвечай!

Дама. Такое тоже бывало раньше?

Неизвестный. Да, та, другая, хотела таким способом выяснить, не вор ли я. В тот раз я заплакал, потому что все еще был ребенком.

Дама. О нет!

Неизвестный. Ты и правда самый подлый человек изо всех известных мне людей.

Дама. И поэтому ты меня любишь?

Неизвестный. Нет, не поэтому! Ты ведь и мои письма крала? Ответь: да! И потому-то желаешь выставить меня вором, с помощью портмоне.

Дама. Что это у тебя на столе?

Неизвестный. Гроза.

Сверкает молния, но грома не слышно.

Дама. Ты не боишься!

Неизвестный. Боюсь, иногда, но не того, чего ты.

В окне появляется обезображенное лицо Врача.

Дама. Здесь кошки случайно нет? Как-то тревожно стало.

Неизвестный. Не думаю; но у меня тоже появилось ощущение, что здесь кто-то есть.

Дама (оборачивается и видит лицо; вскрикнув, кидается к Неиз­вестному в поисках защиты). О, это он!

Неизвестный. Где? Кто?

Лицо Врача исчезает.

Дама. Там, в окне! Он!

Неизвестный. Я никого не вижу; тебе показалось!

Дама. Нет, я видела его! Оборотня! Нельзя ли его убить?

Неизвестный. Наверное, можно, только это не поможет, ибо у него бес­смертная душа, связанная с твоей.

Дама. Если бы знать раньше.

Неизвестный. Это есть в катехизисе!

Дама. Тогда — давай умрем!

Неизвестный. В свое время это было моей религией, но теперь, когда я не верю, что смерть есть конец, остается только терпеть — и бороться! и страдать!

Дама. Сколь долго мы должны страдать?

Неизвестный. Пока страдает он и наша совесть бичует нас.

Дама. Давай найдем защиту от совести; давай найдем оправдания нашему легкомысленному поступку; давай отыщем его проступки... Неизвестный. Попытайся!

Дама. Тебе ли это говорить! С тех пор как я узнала, что он несчастен, я вижу в нем лишь достоинства, и ты при сравнении проигрываешь.

Неизвестный. Видишь, как все мудро устроено! Его страдания создают ему ореол, а меня делают отвратительным и смешным. Это и называется безвыходностью! Мы убили чужую душу, и мы — убийцы.

Дама. А кто виноват?

Неизвестный. Тот, кто так по-идиотски управляет человеческими судьбами! Сверкает молния; звенят электрические колокольчики.

Дама. Святая Дева Мария! Что это?

Неизвестный. Ответ на вопрос.

Дама. У тебя в комнате громоотвод?

Неизвестный. Пророк Ваалов призывает огонь с небес...

Дама. Мне страшно, страшно за тебя... чудовище...

Неизвестный. Вот видишь!

Дама. Кто ты, что осмеливаешься бросать вызов небесам и играть человече­скими судьбами?

Неизвестный. Встань и возьмись за ум! Слушай меня, верь мне, окажи мне то уважение, которого я заслуживаю, и я вознесу и тебя и себя высоко над этим лягушачьим болотом, в которое мы погрузились! Я дохну на твою больную совесть, и рана залечится. Кто я? Я тот, кто сделал то, че­го никто не делал прежде; я тот, кто низвергнет золотого тельца и оп­рокинет столы менял; в моем тигле— судьба земли, и через восемь дней я буду богатейшим среди нищих; кончится владычество фальши­вого мерила ценностей — золота, все сделаются одинаково бедными, и дети человеческие расползутся кто куда, как муравьи из разоренного муравейника!

Дама. И чем это нам поможет?

Неизвестный. Думаешь, я сделал золото, чтобы обогатить себя и других? Нет, чтобы уничтожить мировой порядок, чтобы разрушить, понима­ешь? Я — разрушитель, опустошитель, поджигатель мира, и когда все обратится в пепел, я, бродя среди мусорных куч, буду радоваться мыс­ли: это — дело моих рук, я написал последнюю страницу в мировой ис­тории, которая тем самым может считаться оконченной.

В открытом окне незаметно для присутствующих появля­ется лицо Доминиканца.

Дама. Таков глубинный смысл твоей последней книги — стало быть, то не было просто поэзией!

Неизвестный. Нет! Но дабы осуществить это, мне необходимо соединить свою личность с другой, которая могла бы принять в себя все то, что связывает мой дух... Так, чтобы моя душа вернула себе свой чистый ог­ненный воздух и, воспарив с его помощью в эфир, обогнала высших ду­хов, достигла трона и возложила бы к ногам Вечного людские жалобы...

Доминиканец творит крестное знамение и исчезает.

Неизвестный. Кто здесь? Что за чудовище преследует меня, парализуя мои мысли? Ты видела кого-нибудь?

Дама. Нет, не видела!

Неизвестный. Но я знаю его. (Берется за сердце.) Прислушайся; слы­шишь, там, вдалеке, далеко-далеко отсюда, читают молитвы, слышишь?

Дама. Слышу; но это не акафист Деве Марии, это проклятие Второзакония. Горе нам!

Неизвестный. Значит, это в монастыре -Добрая помощь-...

Дама. Горе, горе!

Неизвестный. Любимая! Что это?

Дама. Повтори это слово! Любимая!

Неизвестный. Ты больна?

Дама. Нет, я страдаю; и радуюсь! Одновременно. Пойди попроси мою мать постелить мне постель! Но сначала благослови меня!

Неизвестный. Мне благословить...

Дама. Скажи, что прощаешь меня; ведь я могу умереть, если малыш отнимет у меня жизнь! Скажи, что любишь меня!

Неизвестный. Надо же, мой язык не в силах выговорить это слово!

Дама. Значит, ты меня не любишь?

Неизвестный. Сейчас, когда я слышу это, мне кажется, что так и есть! Чудо­вищно, но, по-моему, я ненавижу тебя!

Дама. Протяни мне хотя бы руку, как ее протягивают попавшему в беду!

Неизвестный. Хочу, но не могу; кто-то во мне радуется твоему страданию; но это не я! Ибо мне хотелось бы носить тебя на руках и мучиться твоими страданиями, но мне не позволено! Я не могу!

Дама. Тверд как камень!

Неизвестный (со сдерживаемым порывом). Может, и нет! Может, и нет!

Дама. Иди ко мне!

Неизвестный. Я не могу пошевелиться. Словно кто-то завладел моей душой, и я бы с удовольствием убил себя, только чтобы лишить жизни этого кого-то.

Дама. Думай с радостью о твоем ребенке...

Неизвестный. Этого я тоже не могу, ибо он привяжет меня к земле!

Дама. Если мы провинились, то уже наказаны! О небо, должен же скоро быть конец этому!

Неизвестный. Не скоро; но когда-нибудь!

Дама (опускается на пол). О, помоги! Милосердия; я погибаю!

Неизвестный протягивает ей руку, словно выйдя из столбняка. Дама целует его руку.

Неизвестный поднимает ее и ведет к двери.

Красная комната (см. -На пути в Дамаск·, часть I).

Комната с розовыми стенами; маленькие окошки забраны железными решетка­ми, на подоконниках — цветочные горшки. Алые шторы, мебель выдержана в белых и розовых тонах.

В заднике дверь, ведущая в белую спальню; когда дверь открыта, видна широкая кровать с балдахином и белыми занавесками вокруг.

Справа — дверь наружу.

Слева — угольная печь с очагом. Перед очагом стоит ванна, накрытая белым покрывалом; колыбель в белых, розовых и голубых тонах.

Повсюду разбросаны детские вещи. На стене справа висит зеленое платье.

Четыре сестры милосердия на коленях, лицом к двери в задни­ке. Они одеты в черно-белые одеяния монахинъ-августинок.

У очага — акушерка в черном.

Кормилица в бретонской национальной одежде.

Мать стоит у двери задника, прислушиваясь.

Неизвестный сидит на стуле справа и читает книгу.

Рядом с ним висит шляпа и коричневое пальто с пелериной; на полу— чемоданчик.

Сестры милосердия {поют псалом; остальные, кроме Неизвестно­го, временами подпевают).

Salve, Regina, mater misericordiae;

Vitae dulcedo, et spes nostra, salve.

Ad te clamamus, exules filii Evae;

Ad te suspiramus gementes et flentes In hac lacrymarum valle *.