Военная поэзия

 

 

При жизни Усама был более известен как поэт, а не как автор «Книги назидания». Мы знаем, что он прилежно изучал Коран и активно поддерживал идею распространения ислама по всему миру, однако его нравственные ценности лишь отчасти основываются на священной книге мусульман. Его принципы поведения и язык, которым он описывал сражения с франками и другими противниками ислама, во многом восходят к традициям доисламской поэзии арабов-кочевников Хиджаза (область в Саудовской Аравии). И в этом Усама мало чем отличался от других видных деятелей мусульманского сопротивления франкам. Среди них достаточно упомянуть советников Саладина в 1170-1180-х годах – выдающихся писателей XII века Имада ад-Дина аль-Исфахани, работавшего в канцелярии султана, и аль-Кадн аль-Фадила, возглавлявшего эту канцелярию. Аль-Исфахани был историком и одним из знаменитейших поэтов своего времени. Аль-Фадил тоже был поэтом, а также новатором в области стиля арабской прозы – его метафоричная, орнаментальная и напыщенная манера стала образцом для подражания для арабских писателей на много веков.

По некоторым сведениям, Усама знал наизусть более двадцати тысяч стихотворений доисламской поэзии, что свидетельствует о его необычайной памяти. И даже курдский авантюрист Саладин был ценителем арабской литературы. Он не только всегда возил с собой сборник стихов Усамы, но даже выучил наизусть весь текст антологии Абу Таммама «Hamasa» («Храбрость») и очень любил декламировать отрывки. В этой антологии Абу Таммам (806?-845/6) собрал стихи бедуинов, сочиненные до появления ислама, и представил их читателям как руководство к правильному поведению. В период правления Эйюбидов «люди выучивали эти стихи наизусть, а не держали их на полке». По словам Абу Таммама, «меч правдивее написанного в книгах: его острие – граница между правдой и ложью». Отобранные им стихотворения превозносят традиционные арабские ценности, особенно храбрость, мужественность и щедрость.

Иными словами, жанры, образы, метафоры и эмоциональная настроенность доисламских поэтов способствовали формированию поэзии, отражавшей поражения и победы в войне с крестоносцами. Тропы VII века, в которых восхвалялись рукопашные бои и победы в езде на верблюдах, теперь ожили и пригодились для описания священной войны, ведущейся этнически смешанной, полупрофессиональной армией в Сирии и Египте. Родичи и преемники Саладина разделяли его литературные пристрастия, и многие из них сами писали стихи. При Салих Эйюбе, последнем султане Египта этой династии (1240–1249), в качестве советников состояли два самых знаменитых поэта позднего Средневековья – Баха ад-Дин Зухайра и Ибн Матру.

 

Культурные связи

 

 

Представители мусульманской и франкской военной аристократии не только воевали друг с другом, но и поддерживали дипломатические и светские отношения. Им иногда случалось приятно проводить время в обществе друг друга и даже вместе охотиться. Мусульмане и христиане торговали друг с другом, купцы постоянно курсировали между Дамаском и христианской Акрой. Путешественник Ибн Джубайр отмечал, что «солдаты занимались своей войной, а люди жили мирно». Однако, несмотря на подчас тесные связи мусульман с христианами, культурообмен был невелик. Близость совсем не обязательно подразумевает понимание. Согласно трактату «Море драгоценных добродетелей» (см. выше), книги чужеземцев не заслуживали того, чтобы их читали; к тому же «любой, кто верит в рождение Бога из чрева женщины, совершенно безумен; с ним не следует разговаривать, у него нет ни разума, ни веры».

Сам Усама не говорил по-французски, однако, из его книги видно, что некоторые франки знали арабский. Видимо, они учили этот язык с практическими целями. Райнальд де Шатийон, правитель Керака, знал арабский и находился в тесных сношениях с бедуинами Трансиордании. Райнальд Сидонский не только говорил по-арабски, но и взял к себе на службу арабского ученого для составления комментариев к книгам на этом языке. Однако на Латинском Востоке ни одна арабская книга не была переведена ни на латинский, ни на французский, да и арабы со своей стороны не проявляли никакого интереса к западной литературе. В 1160-х годах иерусалимский король Амальрих привез из Египта арабского врача Абу Сулеймана Давуда для лечения своего сына Балдуина, больного проказой. Но чаще случалось, что мусульмане обращались к врачам-христианам. Мусульманские и христианские аристократы на Ближнем Востоке восхищались религиозным фанатизмом и военным искусством друг друга, но не интересовались чужой культурой. Культурный обмен происходил в другом месте и в другое время – арабская ученость проникла в христианский мир через Испанию, Сицилию и Византию.

 

Гаттин

 

 

В 1183 году Саладин занял Алеппо, в 1185 – Майафарикин, а в 1186 Мосул признал его своим владыкой. И только тогда Саладин решился выступить против Иерусалимского королевства. В июне 1187 года его армия численностью примерно в тридцать тысяч человек (в том числе двенадцатитысячная кавалерия) перешла реку Иордан. Армию сопровождали mutawwiun – гражданские добровольцы, желавшие участвовать в священной войне с «неверными». Скорее всего, Саладин намеревался захватить крепость в Тиверии (в Галилее) и совершенно не ожидал, что ему придется встретиться в открытом бою с войском короля иерусалимского. Он явно не рассчитывал на столь громкую победу при Гаттине и не имел заранее разработанных планов дальнейших действий. При Гаттине попади в плен многие известные франки, но большинство из них в конце концов было отпущено за выкуп. Однако захваченные тамплиеры и госпитальеры были обезглавлены.

Сразу после гаттинской победы Саладин поспешил занять несколько слабозащищенных укреплений, а затем повернул на Иерусалим, который и сдался ему 2 октября. Саладину, однако, не удалось захватить Тир, который впоследствии стал базой для третьего крестового похода. Спустя несколько лет после сражения при Гаттине Саладин рассказал своему биографу Бахе ад-Дину ибн Шаддаду о своих мечтах на будущее: «Когда с помощью Аллаха здесь не останется ни одного франка, я разделю свои земли и отдам своим преемникам последние приказы, а потом покину их и поплыву по этому морю на острова, преследуя франков, пока на земле не останется ни одного неверующего в Аллаха. Я исполню это или умру». Но ни Саладин, ни его советники не предусмотрели того, что падение Иерусалима вызовет на Западе проповедь еще одного крестового похода. Пока же сотрудники канцелярии султана писали письма халифу и другим мусульманским правителям, в которых похвалялись освобождением от «неверных» третьей по значению исламской святыни – Иерусалима – и намекали на то, что воины Саладина с его мусульманскими соседями на самом деле служили объединению мусульман для ведения священной войны против франков.

Но вот с Запада прибыли ополчения третьего крестового похода, и началась серия атак и контратак, наступлений и отступлений… Это была война на истощение, и мусульмане тратили на нее все ресурсы. По словам аль-Кади аль-Фадила, Саладин «потратил доходы с Египта на завоевание Сирии, доходы с Сирии на захват Месопотамии, а доходы с Месопотамии – на покорение Палестины». В итоге Саладину становилось все труднее содержать на марше большие армии. Держатели же икта  хотели на месте наблюдать за сбором урожая в деревнях, с которых они собирали налоги, а родственники Саладина зачастую больше интересовались собственными владениями на окраинах Эйюбидской империи, чем борьбой с франками. В 1193 году, вскоре после возвращения в Европу армий третьего крестового похода, Саладин умер от лихорадки.