Глава III. Эволюция корейской военной организации

Ни хорошее вооружение, ни мощные крепости не обеспечивают победу даже наполовину. Из двух одинаково вооруженных, одинаково готовых к бою и умеющих воевать армий победит та, которая лучше обучена, более дисциплинирована, лучше организована и разделена функционально. Как говорил У-цзы, “армия побеждает своей организованностью” [39, c. 34], и в этой главе мы рассмотрим такие детали военной организации, как организационное подчинение, разделение на рода войск и организацию их службы, систему комплектования армии, методы обучения солдат и принципы отбора армейских кадров, взаимоотношения армии и государства, место армии в н¸м.

Хотя о военной организации корейской армии периода Трех Государств известно немного, по данным “Стелы Квангэтхо-вана” и китайских хроник можно заключить, что армия разделялась на столичные войска, подчинявшиеся вану (часто именно их и считают собственно армией), провинциальные войска, военные поселения на границах, гарнизоны крупных крепостей и личные войска феодальных властителей [1, cc. 63, 99, 103; 5, c. 79]. Насколько четкой была такая организация, по имеющимся данным судить сложно.

Военная организация Объединенного Силла отличалась достаточной размытостью. В рамках системы существовало большое количество различных подразделений [23, cc. 71-77], но они являлись не столько различными родами войск, сколько исторически сложившимися частями: вновь созданные существовали параллельно со старыми, а в составе подразделений, их количестве и наименованиях должностей царило большое разнообразие. Основные подразделения состояли из формирований, именовавшихся по названиям областей, где эти войска были расквартированы или набраны. В их названиях часто встречаются иероглифы “чон”, что значит “остановиться на жительство”, и “со” - “принести присягу”, или “дать клятву”. В названиях подразделений фигурирует иероглиф “тан” - “знамя” (например, “девять соданов”), и каждый “знаменный отряд” внутри подразделения имел знаки различия определенного цвета [24, c. 75]. Отсутствие единой общеармейской организационной структуры было и в начале правления династии Кор¸. Она появилась только в период правления ванов Сонджона (981-997) и Мокчона (997-1009), когда были созданы сначала шесть корпусов (“ви”), а несколько позже - две армии (“гун”). Каждое из этих восеми подразделений состояло из определенного количества полков с фиксированным составом и структурой (“¸н”) и возглавлялось главнокомандующим и старшим командующим. Эти шестнадцать военачальников входили в состав штаба (“чунбан”), а командиры полков были объединены в совет (“чангунбан”). Каждый корпус имел свое церемониальное название - “Дракона и тигра”, “Тысячи быков” и т. д. Три из шести корпусов выполняли функции собственно армии, один нес охрану ворот, один - полицейскую службу в столице, один играл роль почетных, или церемониальных, войск. Две армии выступали, скорее, в роли лейб-гвардии [6, cc. 248, 249; 35, cc. 144, 145; 64; 65, cc. 116, 117]. Провинциальные войска были одновременно с этим преобразованы, превратившись из местного резерва, находящегося под совместным контролем государства и местных влиятельных семей, в воинские соединения, подконтрольные Центру. Впервые были введены их региональные штабы. Провинциальная армия была разбита на войска, которые охраняли границы и подавляли локальные бунты, и военно-строительные подразделения, часть которых получала инструкции из Центра, а часть - непосредственно от местных органов власти [64; 65, cc. 117, 118]. С ослаблением центральной власти и военной организации стали появляться и иные, автономные, армейские формирования. В первую очередь, это “п¸льмубан”, созданные практически по личной инициативе Юн Гвана в качестве армии нового типа для борьбы с чжурчжэнями. Хотя эта армия была затем расформирована, созданный Юн Гваном кавалерийский корпус (“сингигун”) просуществовал до начала XIII в. и упоминается в источниках в связи со сражением с киданями в 1216 г. [89, c.68]. Таким же автономным формированием были “п¸льчхо”, которые формально являясь частью регулярной армии, на самом деле были войсками дома Чхве, практически подменившими боеспособную государственную армию в XIII в. Монголы в период своего господства в Корее пытались свести роль ее армии к чисто церемониальной, и поэтому после ликвидации монгольского правления вновь возникла определенная путаница в организационной структуре армии, поскольку большинство воинских частей, особенно региональных, представляло собой фактически личные армии военачальников, имевших формальные титулы командиров округов или чрезвычайных командующих регионов. В 1395 г. десять корпусов были слиты в три армии, а в 1409 г. был создан ее центральный управляющий орган - Главный штаб. Окончательная реорганизация произошла в 1457 г., в правление вана Седжо, когда войска были разделены на пять новых корпусов, имевших четкую внутреннюю структуру вплоть до “пятерки”, главный штаб которых был органом, осуществлявшим военную власть над всеми регионами. При нем же стало более четким разделение провинциальных войск и командование ими. Провинции были разбиты на округа, в каждом из которых находились штабы и приписанные к ним казармы войск местного подчинения [35, cc. 260, 279]. Командующий округа стоял во главе вертикально подчиненных друг другу крепостей. Аналогичная система была и во флоте - в каждой провинции находилось от одной до трех флотилий, действующих каждая в своей акватории и опиравшихся на собственные порты и приморские крепости, причем суда одной флотилии не имели права появляться в водах другой без разрешения сверху [96, c. 17].

К XVI в. на военную организацию стала оказывать заметное влияние общая обстановка застоя в государстве, что очень хорошо показала Имджинская война, поражения в которой послужили толчком к новым реформам. Воинские подразделения нового образца (“хулл¸н догам”), созданные в период Имджинской войны, не смогли стать ядром реформированной армии, хотя непосредственно после войны такая возможность была. Потерпел крах и ряд попыток создать обученные и постоянно действующие войска на местах наподобие “согогун”, также созданной во время второго периода Имджинской войны. Сначала согогун состояла из представителей всех социальных слоев, потом - только из рабов и простолюдинов, а затем - только из частных рабов. К тому же, участие в этой армии для тех, кто в ней служил, было дополнительной нагрузкой ко всем прочим обязанностям, а источники ее финансирования зависели от финансовой ситуации в каждой провинции и были очень непостоянными. В результате к концу рассматриваемого периода согогун стали просто фикцией [70, cc. 179-214].

После маньчжурских вторжений наблюдались периодические всплески интереса двора к военной организации, но выражались они исключительно в форме введения новых знаков различия или видов униформы [91, том II, cc. 143, 144]. К концу XIX- началу XX вв. корейская армия состояла из более или менее хорошо обученных солдат из хулл¸н догам; охранной стражи, состоящей из представителей местных войск, поочередно несших службу в столице; небольшого количества различных церемониальных и гвардейских подразделений; провинциальных войск, существовавших на средства провинций и мало зависящих от Центра, и пяти гарнизонов крепостей центрального подчинения [3, c. 411].

Внутреннее разделение подразделений корейской армии практически всегда строилось по принципу “пятерки”. Стандартная для всех стран Дальнего Востока ориентация на четыре стороны и Центр проявлялась и в военно-территориальном делении, когда даже город внутри стен делили на пять частей [88, c. 46], и в оргструктуре отряда [60, c. 156; 70, c. 161], и в наименованиях тактических единиц. В состав большого отряда входили четыре или пять малых, причем их названия - “правый”, “левый”, “верхний”, “нижний”, отражают все тот же принцип. Хотя, в отличие от русских полков “правой” и “левой руки”, названия эти не отражают дислокацию отрядов во время битвы, а лишь подчеркивают принцип членения. Именно поэтому И. И. Хван специально обращает внимание на то, что названия отрядов, маркированные иероглифами “верх”, “низ”, “центр”, не стоит переводить на русский язык как “авангард”, “тыл” и т. п. [6, c. 244]. Пятичленная структура часто сокращалась до трехчленной - при этом сохранялась или “горизонтальная“ (правое крыло, левое крыло и центр), или “вертикальная” (верх, середина, низ) ось. Особенно часто трехчленное деление использовалось при номинации войск в поле. В “Тонгук п¸нгам” термин “три армии” употребляется именно в значении “действующая армия” [7, гл.16, 18 и др.].

Изучение военной организации позволяет систематизировать информацию о родах войск. Опираясь на когуреские фрески как на источник информации, можно выделить шесть или семь типов воинов, четко различающихся по основному оружию и уровню защищенности: тяжеловооруженные и легковооруженные всадники с копьями, конные стрелки, пешие стрелки, копейщики, пехотинцы с боевыми топорами и пехотинцы, вооруженные исключительно оружием ближнего боя [53; 77, c. 108]. При этом ведущую роль, видимо, играла конница - награждая когуреских ванов почетными титулами, китайские императоры часто давали им звания командиров кавалерийских частей, отмечая тем самым основной род их войска [2, том II, c. 84 и др.] В эпоху Объединенного Силла, судя по составу военных чиновников, существовали и чисто кавалерийские подразделения, и смешанные, состоящие из конницы и пехоты [24, c. 45]. Существовали и специализированные войска: арбалетчики, сведения о которых часто встречаются в “Самгук саги”, тяжеловооруженная бронированная пехота, стрелки из лука, катапультисты, специалисты по штурмовым лестницам и преодолению стен [43, c. 215; 88, c. 44]. Такое разнообразие типов воинов и высокое мастерство владения ими своим профилирующим видом оружия являются отличительной чертой традиционной корейской СОВБД, в отличие от китайской, в которой считалось, что солдат должен владеть всеми видами оружия понемногу [77, c.108]. Такая узкая специализация корейских воинов обеспечивала им преимущества при бое с противником на равном оружии, но не позволяла одному и тому же подразделению выполнять комплексные тактические задачи, а наладить четкое тактическое взаимодействие подразделений разного профиля в условиях раннефеодального государства было сложно при достаточно расплывчатой структуре его армии.

С ростом ориентации на Китай в период Кор¸ разделение на рода войск становится менее четким, поскольку, как мы уже говорили выше, китайская традиция предпочитает универсализм. В числе родов войск шести корпусов кроме пехоты и кавалерии в целом фигурируют тюремная охрана, охрана ворот, церемониальные подразделения армии и флота [64, cc. 45-75; 65, c. 142]. Число кавалерийских частей постепенно сокращается, чем и объясняются жалобы Юн Гвана на отсутствие конницы. Созданная по его инициативе конная армия в составе п¸льмубан была практически последним большим кавалерийским подразделением. В конце периода Кор¸ в боевых действиях кавалерия участвует уже как небольшие ударные отряды в составе личных армий ведущих военачальников вроде Ли Сонге. Позднее как отдельный род войск кавалерия уже не фигурирует. Хотя в составе элитных отрядов династии Ли прослеживается разделение на конных стрелков, пеших стрелков и пехотинцев с копьями и трезубцами [70, cc. 20-24], в материалах, посвященных Имджинской войне, данных о действиях кавалерии как рода войск не встречается, ни в письменных источниках, ни на фресках и картинах. Подобный процесс можно объяснить, во-первых, ориентацией на китайскую воинскую традицию, отличительной чертой которой является отсутствие хорошей кавалерии, а во-вторых, тем, что с потерей отошедших от Кореи после объединения Трех Государств больших степных территорий страна лишилась базы для создания больших конных армий.

Возвращение к традиционной системе разделения войск произошло уже в ходе Имджинской войны в рамках хулл¸н догам, в котором столичные войска были разделены на три группы: войска огневого боя, лучники и воины с оружием ближнего боя. Правда, некоторые авторы считают, что это - тоже китайское заимствование и переработка опыта Ци Цзигуана, “ведущего специалиста по борьбе с японцами”, на базе трактата которого “Цзилюй синьшу” было построено обучение воинов хулл¸н догам. Но возможно и то, что в условиях доминирующей в стране ориентации на Китай инициаторы возрождения традиционной корейской системы были вынуждены представить ее как китайское заимствование. Во всяком случае, диссертант придерживается мнения, что хотя методы Ци Цзигуана безусловно использовались, разделение войск по роду оружия - характерная деталь корейской военной традиции.

Завершая анализ эволюции организационного членения корейской армии, коротко остановимся на роли негосударственных формирований. В эпоху Трех Государств ни личная гвардия Кэсомуна, ни аналогичные отряды высших чиновников Силла или дружины хваранов не являлись самостоятельными воинскими единицами, а действовали в составе государственных войск. Появление частных армий, для обозначения которых со времени периода Кор¸ употребляется термин “каб¸н”, начинается, когда в государстве наблюдается децентрализация власти, с одной стороны, и ослабление государственной армии - с другой. Впервые “сильные люди” на местах стали обзаводиться собственными войсками в конце периода Объединенного Силла. Такой властитель замка имел пожалованное ему сверху высокое воинское звание, но его армия, хотя формально и считалась государственной, подчинялась лично ему. Аналогичная ситуация была и с военными гарнизонами на побережье, вроде Х¸льму на острове Канхва или Чхонхэ на острове Вандо [65, cc. 95, 97]. Такие формально государственные, а фактически частные, войска служили основной военной силой государственных деятелей периода Поздних Трех Государств и раннего Кор¸. Затем личные войска Ван Гона и его соратников слились с регулярной армией с созданием шести корпусов. “Частные войска” появились в стране после военного переворота 1170 г., когда военным временщикам нужна была более серьезная поддержка для борьбы с конкурентами, чем ослабленная целым рядом факторов регулярная армия. Вначале это небольшая, но хорошо обученная, личная стража или отряд телохранителей, состоящий из вооруженной дворни, преданной господину и хорошо экипированной. В правление дома Чхве эта стража становится все более и более многочисленной, и обретая государственный статус (то есть считаясь частью национальной армии из-за того поста, который занимал глава дома Чхве), начинает уже не только охранять хозяина и его личную собственность, но и выполнять сначала чисто полицейские функции, поддерживая порядок в городе по ночам, а затем - и общевоенные, подавляя восстания рабов или участвуя в борьбе с монголами [89, c.70]. При этом частной армии отдается предпочтение перед регулярными войсками. Она по-прежнему содержится на частные средства и отличается от регулярных войск более жесткими критериями отбора. Это или солдаты, уже проявившие мужество на полях сражений [89, c. 69], или “храбрецы” [22, c. 89]. Последний термин на Дальнем Востоке служит для неформального обозначения вооруженной дворни или деревенских отрядов самообороны, то есть структуры, как бы параллельной регулярным войскам. Активное использование домом Чхве своей личной гвардии на территории всей страны можно расценить и как косвенное свидетельство того, в каком плачевном состоянии находились регулярные войска, и как попытку перехватить контроль над армией, манипулируя слиянием своей армии с государственной. К концу правления дома Чхве “три особых корпуса” (самб¸льчхо) превратились в весьма значительную силу, разделенную на шесть частей по аналогии с шестью корпусами регулярной армии. И именно они героически продолжали сопротивление монголам даже тогда, когда ван капитулировал. Такие элитные отряды в XII в. стали создаваться и на региональном уровне, в основном как отряды личной гвардии того или иного военачальника и размещались в крепостях, служа для их обороны или партизанской войны против монголов. Связь их с общерегиональной армией непонятна, но ясно, что наиболее активную роль в борьбе с монголами играли именно они, и после установления в Корее монгольского владычества эти элитные отряды прекращают свое существование [89, c. 72]. Монголы старались подавить любую личную военную активность феодалов, но когда монгольский гнет был сброшен, в начавшемся до установления династии Ли периоде непрерывных военных столкновений каждый из военных лидеров оказался во главе армии, которая так долго находилась под его командованием и подчинялась именно ему, что превратилась фактически в персональную армию, опираясь на которую, он мог вмешиваться во внутреннюю политику страны. К началу правления династии Ли сложились большие группировки так называемых “заслуженных сановников”, помогавших возведению на престол того или иного вана, используя как свое влияние, так и свои воинские подразделения. Однако с укреплением абсолютистской бюрократической системы династии Ли роль частных войск сходит на нет. С централизацией власти частные армии сначала в 1398 г. просто включили в общеармейскую систему, а в 1401 г. окончательно расформировали [88, c. 137; 91, том I, c. 30]. После этого времени негосударственные формирования сохранились лишь исключительно в форме Ыйб¸н. Эти “отряды армии справедливости” состояли из тех же “храбрецов” и возглавлялись пользующимися авторитетом местными влиятельными лицами - конфуцианскими учеными, мастерами боевых искусств и т. п. Невзирая на ту большую положительную роль, которую сыграли Ыйб¸н в ходе Имджинской войны, отношение государства к ним было скорее напряженно-подозрительным, и достаточно большое число известных командиров Ыйб¸н, которые не погибли геройской смертью в борьбе с японцами, или стали жертвами ложных доносов и были казнены своими же, как Ли Гак или Ким Донн¸н, или, столкнувшись с подобными обвинениями, прекратили свою деятельность, распустив отряды и уйдя в горы, как Квак Чеу. Государство рассматривало Ыйб¸н как временное явление, которое необходимо пресекать прежде, чем оно превратится в вероятное ядро мятежа. И хотя повстанцы в странах конфуцианского культурного региона представляли из себя силу, скорее параллельную власти, чем направленную против нее, и в годину опасности извне шли на диалог с правительством первыми, они оставались мятежниками и действовали сами по себе.

Каждая военная организация имела соответствующий ей аппарат военных чиновников. В период Трех Государств в каждом из них была своя система военных рангов, которые на европейских языках часто уподобляют офицерским званиям [1, 88, и др.], но и их наименования, и их структура в каждом государстве были различными и хорошо отражали организационную структуру армии в целом. К примеру, своеобразная военная организация Силла как до, так и после объединения Трех Государств, породила очень большое число различных военных чинов (более сорока). Почти в каждом формировании эти чины имели свои собственные названия, и поэтому сейчас можно говорить лишь о группах военных чиновников, занимающих на иерархической лестнице примерно одни и те же места. Внешний вид военных чиновников, как и гражданских, цвет их одежды были строго регламентированы; они имели различные знаки различия в виде золотых колокольчиков, кругов определенного диаметра, перьев птиц, изображений морд, лап или хвостов зверей [24, c. 79].

Унификация корейской армии в период Кор¸ сократила количество военных должностей до тринадцати, хотя кроме них в армии были и гражданские чиновники-канцеляристы. При примерно одинаковой общей численности армии Объединенного Силла и Кор¸, армия Кор¸ имела приблизительно в пять раз меньшую номенклатуру должностей по сравнению с Объединенным Силла. Кроме того, под влиянием китайской традиции соотношение гражданских и военных чиновников в высших эшелонах власти резко изменилось в пользу первых. Военная палата, которая в Силла состояла наполовину из военных, наполовину из гражданских чиновников, в Кор¸ стала сугубо гражданским министерством, которым и оставалась до конца правления династии Ли. Что же касается процентного соотношения гражданских и военных чиновников, то если в Силла в двух их высших категориях военных было 34%, то в Кор¸ - только 1,6%, а состоящий только из военных чиновников чунбан был подчинен гражданским из военной палаты. При этом не стоит представлять военных чиновников эпохи Кор¸ профессиональными военными. Термин “янбан”, впервые появившийся в Кор¸, обозначал и гражданских, и военных чиновников. Военный чиновник мог занять гражданскую должность, и наоборот - такие известные в корейской истории военачальники, как Кан Гамчхан или Юн Гван, были не собственно военными, а гражданскими чиновниками, назначенными на военные должности [70, c. 139]. То, что ситуации такие встречались часто, хорошо видно из “Тонгук п¸нгам”. К примеру, при снаряжении армии во время второго нашествия киданей командующим левой армии был назначен зам. начальника Управления по охране памятников, а командующим центральной - зам. начальника Управления по приему иностранных гостей [7, глава 19]. Поэтому, хотя военный чиновник периода Кор¸ носил особого покроя шляпу и должен был иметь правое плечо обнаженным [91, c. 178], многие историки (в частности, С. В. Волков) отмечают, что речь шла не о дискриминации военных чиновников как социального слоя, а о предпочтении гражданской службы. И даже когда произошел первый военный путч под лозунгом “Бей гражданских!”, а чунбан стал высшим органом управления, никаких перемен в соотношении военных и гражданских чиновников не произошло. Более того, дом Чхве, прийдя к власти, контролировал положение в стране по гражданским каналам. Ведь для человека, воспитанного в конфуцианской политической традиции, армия есть неизбежное зло, и приниженное положение военных по отношению к гражданским естественно, так что армия никогда не была силой, сплоченно защищавшей свои интересы.

Именно поэтому диссертант не вполне согласен с мнением ряда южнокорейских историков, в частности - Лю ¨нъика, проводящих аналогии между властью военных в Корее и сегунатом в Японии. Захват власти военными в Корее и в Японии - это явления разного порядка. В Корее у них не было такой мощной опоры, как самураи. Военные чиновники были именно чиновниками, а не кастой или сословием, и прийдя к власти, они не стремились создать систему, параллельную власти государя, предпочитая влиять на власть, занимая формально второстепенные, но очень важные для контроля над безопасностью страны и продвижением чиновников, посты. Базы для перерождения правления военных чиновников в Корее в сегунат японского типа, таким образом, не было.

В период династии Ли курс на приоритет гражданского начала над военным оставался неизменным. Военная палата также состояла из гражданских чиновников, а подчиненный ей Главный штаб пяти корпусов состоял из военных, но не имел ни влияния, ни авторитета. Формально военная власть находилась под прямым контролем государя, но в качестве главнокомандующего он не выступал никогда. Вообще, постоянный пост главнокомандующего в корейской воинской традиции с момента укрепления в стране конфуцианской идеологии не присутствовал - его не позволяли ввести ни идеологическая концепция, ни борьба придворных группировок в той особой ее форме, которая была характерна для Кореи XV-XVII вв., ибо вопрос о контроле над армией стоял жестко: никто не хотел повторения 1170 года. Единственным действенным органом, состоящим из военных чиновников, был институт военных инспекторов, в обязанности которых входили как организация обучения войск, так и контроль за общим положением дел в армии, а на практике - еще и командование войсками. Система рангов для военных и гражданских чиновников была единой, но военные чиновники по-прежнему занимали в обществе более низкое положение, чем равноценные им по рангу гражданские. Военный чиновник приравнивался в правах к гражданскому только тогда, когда доходил до самых высших ступеней чиновной иерархии, дающих право обращаться к государю в случае, если того требовала выработка решения, принимаемого на уровне государства [90, c. 14]. Унификация рангов привела к отсутствию четкого функционального разделения между родами войск (пехотой и кавалерией) и даже между армией и флотом. Тот же Ли Сунсин был в свое время и командиром гарнизона на северной границе, и сотрудником центральных военных структур. На корейском его воинское звание - “чангун”, которое соответствует скорее русскому “полководец”, чем “генерал” или “адмирал”. Перехода гражданских чиновников в военные и наоборот уже не было, но действовала система “чингван чедо”, суть которой заключалась в том, что должность командира одного из округов, как в провинции, так и в области или уезде, обязательно принадлежала его гражданскому руководителю [36, c. 276]. Таким образом, командная верхушка армии на треть состояла из людей, не компетентных в военной области. В условиях такой системы процесс принятия решений был очень сложным. Их нужно было согласовывать со многими инстанциями [13, документы №№ 4 и 62]. Единого командования войсками также не было даже во время Имджинской войны. Каждый крупный полководец действовал практически автономно [91, том I, c. 380; том II, c.19]. После войны, в чем-то благодаря стараниям Ли Сунсина [13, документы №№ 25, 37,39], военное руководство в провинциях было передано военным, но решающих позитивных изменений в военной организации все равно не произошло.

С изменением в организационном членении непосредственно связана система комплектования войск. Вначале в каждом из Трех Государств постоянная армия сложилась на основе общинно-родовой организации, и все¸ мужское население определенного возраста считалось военнообязанным и могло быть мобилизовано как во время войны, так и в мирное время для строительства крепостей и других оборонительных сооружений. Такими ополчениями были “шесть чонов” в Силла, которые набирались из столичных жителей (то есть собственно силласцев) и возглавлялись командирами из сословия “чинголь”. На службу они смотрели как на почетную привилегию. Со временем эти ополчения уступают место чонам нового типа, набираемым из местных жителей (гарнизонные войска), а также знаменным частям - “соданам“, состоящим из лично преданных командиру добровольцов [24, cc. 77-79; 65, c. 54]. Профессиональных войск в то время еще не было, хотя в армии Объединенного Силла были отряды спецвойск, а У. Э. Хенсорн, учитывая высокий уровень и тактическую мобильность когуреской конницы, делает вывод о возможном наличии в ней класса профессиональных военных - ветеранов боев в Маньчжурии [88, c. 40].

Систему комплектования корейской армии периода Кор¸ многие историки связывают с китайской системой “фу бин”, суть которой сводилась к тому, что армия строилась по принципу добровольности, причем солдаты своим трудом на земле, предоставляемой государством, обеспечивали себя сами и служили поочередно то в столице, то на границах [90, cc. 140, 166-169], но корейский вариант значительно от нее отличался. Солдаты войск центрального подчинения всегда служили в столице, а каждая солдатская семья (кор.“кунхо”) обеспечивалась двумя “поддерживающими семьями” (кор.“ янхо“). В отличие от Китая, кунхо и янхо не служили по очереди. Не было и определенной периодичности набора. Он проводился тогда, когда в этом была необходимость, и осуществлялся из числа детей низших чиновников и простонародья. Тот, на кого падал выбор, формально не имел права на отказ от службы (в Китае так было в более позднее время). Солдаты должны были охранять столицу, участвовать в военных действиях и выполнять стандартный набор повинностей, в том числе военно-трудовые. Эти обязанности передавались по наследству, так что страна всегда могла рассчитывать на определенное количество солдат. В обмен на эту службу солдаты получали доход с “военных земель” (кор. “кунинджон”), предоставленных им и обрабатываемых янхо. За счет этого они должны были не только поддерживать свое существование, но и обеспечивать себя всей экипировкой. Если линия потомков в семье прерывалась, солдата набирали из другой семьи, и земля переходила к ней [64, cc.144-160; 65, c.146]. Понятно, что все было гладко только на бумаге. На самом деле эти земли или вливались в личные владения феодалов, или конфисковывались государством для иных целей, что и привело к развалу военной системы Кор¸. Из-за сокращения площади военных земель, роста числа ложащихся на плечи солдат повинностей, впрямую не связанных с защитой страны, солдаты фактически превращались в практически не обученных военному делу чернорабочих. Материальное обеспечение армии было плохим. К тому же, практика уклонения от призыва детей из зажиточных семей подорвала престиж системы, и дезертирство приняло значительные размеры [64, 65, 89]. К 1071 г. система пришла к кризису, среди солдат росло недовольство, и в XI в. начались их первые восстания [91,том I, c.161]. Отсюда - и первые попытки ее реформирования. В п¸льмубан зачисляли не только свободных крестьян, но и крепостных, мелких чиновников и даже монахов [35, c. 180; 36, c. 128], причем, как отмечает “Тонгук п¸нгам”[7,гл.21], “у кого были лошади, тех записывали в кавалерию, у кого не было, в пехоту”. Бойцы п¸льмубан прошли достаточно длительное военное обучение, и лишь затем были отправлены на северо-восток. В принципе, это была серьезная попытка создать профессиональную, тренированную армию, но система эта, увы, не просуществовала и двух лет. Не изменилась ситуация и после прихода к власти военных, которые вместо того, чтобы реформировать всю регулярную армию, занялись созданием параллельных ей элитных частей, состоящих из “храбрецов” или отличившихся в боях солдат. Регулярная армия осталась совсем без внимания, политика монголов, направленная на снижение боеспособности корейской армии, усугубила ситуацию, и в середине XIV в. многие офицеры уже просто боялись идти воевать во главе своих солдат, опасаясь растерять своих солдат и быть убитыми [22, c. 130]. В конце правления династии Кор¸ начинается переход к набору новобранцев на основе мобилизации. Число государственных солдат сократилось в два раза, зато солдаты нового типа пополнили ряды вновь образованных “личных“ армий [22, c. 59]. В 1390 г. по инициативе Ли Сонге была создана новая система призыва, которая обеспечивала ротацию военнообязанных [91, том I, c. 290].

В начале установления династии Ли армия комплектовалась на основе всеобщей воинской повинности лиц в возрасте от 16 до 60 лет, призывавшихся в армию на два-три месяца в году. Единовременный призыв в армию осуществлялся примерно из каждого третьего двора. При этом два другие поочередно поддерживали двор солдата. Но земли казны, доход с которых шел на содержание армии, были постепенно захвачены частными владельцами. В частновладельческих превращали и государственных крестьян, а на тех, кто остался, ложился весь груз повинностей, и для таких крестьян воинская повинность являлась просто одной из многих, тем более, что солдат часто использовали на общественных работах. Результатом этого явился нелегальный выкуп полотном. В 1537 г. эта взятка взамен службы в армии была узаконена и превращена в военный налог (кор. “кунпхо”), что, на общем фоне кризиса бюрократической системы, окончательно развалило и систему всеобщей воинской повинности, и армию как таковую. Дутые цифры численности корейской армии, состоящие из громадного числа “мертвых душ”, отмечают очень многие историки [36, c. 211; 91, том I, cc. 355, 360; 100, c. 67; 103, c. 51], и эта практика приписок продолжалась до конца династии.

Имджинская война показала безусловную слабость этой системы, и созданный во время нее хулл¸н догам комплектовался уже по другому принципу. Набранные в него солдаты находились на постоянной службе, но сочетали военное обучение с работой в поле, самостоятельно себя обеспечивая. Поскольку боеспособный контингент нового типа нужно было сформировать быстро, хулл¸н догам, игнорируя жесткую дифференциацию корейской социально-политической структуры, давал возможность продвинуться даже представителям низших сословий, включая незаконнорожденных детей янбанов [91, том II, cc. 20, 40]. Такая ситуация не могла не встретить сопротивление правящего класса. К тому же, система экстренной подготовки солдат, рассчитанная на военное время, не всегда оказывается эффективной по окончании войны. Хулл¸н догам продолжал существовать, но испытывал постоянные трудности с финансированием [70, cc. 158-178]. После Имджинской войны Корея вернулась к старому принципу продвижения по службе, и в 1625 г. незаконнорожденным было окончательно запрещено сдавать экзамены на военный чин [91, том II, c. 80], а попытку создать новую военную систему, по принципу напоминающую военную организацию Кор¸ (кор. “кымви¸н”), постигла судьба всех предыдущих нововведений.

Говоря о социальном статусе солдата, следует отметить, что вследствие данной системы комплектования ни в период Трех Государств, ни в период династии Ли статус солдата не отличался от статуса крестьянина, ибо армейская служба была повинностью. Более того, с укреплением неоконфуцианской идеологии статус солдата несколько снизился на фоне общего примата гражданского над военным - “хорошее железо не идет на гвозди, хороший человек не идет в солдаты”. Иной была ситуация в Кор¸. Там солдаты представляли собой ярко выраженную социальную группу наследственных воинов, которую можно, с некоторой оговоркой, сравнить с сословием. Эта прослойка занимала как бы промежуточное положение между крестьянами и военными чиновниками, в которые мог выбиться прилежный солдат. Ли Гибэк даже проводит параллель между солдатами и мелкими канцеляристами как социальными группами.

Рассмотрим теперь систему подготовки командных кадров и обучения войск. Уже в период Трех Государств корейские воины активно “упражнялись в военном ремесле” [1, c. 310]. О периодически проводившихся военных тренировках говорят и общие охоты, скорее напоминающие военные сборы, на которых присутствовал сам государь. Такие тренировки для ополченцев проходили дважды в год [1, c. 68]. Эта практика отработки общей дисциплины, тактической слаженности, умения владеть конем, луком и копьем присутствует у многих кочевых народов, в частности, у монголов [83, cc.34-57]. Для действующей армии устраивались смотры [1, c. 103], которые в сочетании с традиционными воинскими учениями постепенно вытесняют охоты на фоне смены корейского хозяйственно-культурного типа.

С укреплением в стране китайской традиции военные чиновники стали сдавать экзамены на военный чин. Известно, что в Государственной Академии был “военный факультет”, но в правление вана Инджона (1122-1146) на общем фоне принижения военных он был закрыт, и с этого времени требования к военным чиновникам стали ниже, чем к гражданским, да и статус военных экзаменов несколько снизился. К сожалению, конкретные данные об экзаменационных требованиях известны только о периоде династии Ли. Экзаменуемый должен был поразить расположенные с разных сторон пять мишеней, попав в каждую двумя стандартными длинными стрелами и одной короткой, “огненной” [13, документ № 63 ]. Встречается информация о том, что в начале династии в программу входил даже кулачный бой с другими соискателями. Уровень требований со временем снижался, и по данным “Описания Кореи”, удовлетворительным считалось уже одно попадание из трех, а при стрельбе из лука с коня его пускали рысью, но по специальной колее [3, c. 409]. Чтобы понять всю несерьезность таких требований, достаточно сравнить их с требованиями, предъявляемыми к стрельбе из лука у японских самураев [47, с.??] или монголов [83, cc. 34-57]. Помимо упражнений в различных видах стрельбы, необходимо было продемонстрировать умение владеть оружием в ближнем бою (хотя бы на уровне формальных комплексов из “Муе тобо тхонджи”) и определенную силовую подготовку - пройти пешком на скорость определенную дистанцию, пробить стрелой кожаный щит, пройти определенное расстояние, держа в руках груз весом около 20 кг [3, c. 409].

Даже если опустить часто встречающиеся упоминания об атмосфере протекционизма, царящей на экзаменах, система подготовки командных кадров, делающая упор на индивидуальную боевую подготовку и догматическое изучение мудрости древних, при котором суть трактатов извращается и они воспринимаются как застывший набор формул, а не как живое и творческое руководство к действию, не может подготовить командира, способного мыслить самостоятельно и обладающего полководческой инициативой. Вместо обучения тактическому руководству армией упор делался на выработку качеств, отличающих индивидуального бойца, что полководцу не всегда необходимо. Хотя многие командиры сами принимали участие в боях, в том числе Ли Сонге и даже Ли Сунсин, но быть хорошим воином еще не значит быть хорошим командиром. Примером тому может служить судьба Син Ипа, героическая смерть которого все равно не изменила ситуацию к лучшему: 17 зарубленных им вражеских командиров не стоят разгрома всей полевой армии [91, том I, c. 59; 65, cc. 159-161].

К тому же наблюдается достаточно любопытное противоречие. Дальневосточная традиция военного искусства выделяет полководцев двух типов: “чангун” - доблестный воин на лихом коне с алебардой в руке, ведущий своих солдат вперед на врага, рубящий головы направо и налево и выигрывающий войну, в основном, за счет личного участия в сражениях и мужества; и “кунса” - полководец-интеллектуал, обеспечивающий победу не столько за счет своего личного участия в сражениях, сколько своей искусной стратегией, мудростью и даром предвидения. В китайской традиции очень характерными примерами этих двух типов полководцев являются Гуань Юй, канонизированный после смерти как даосское божество войны, и Чжугэ Лян, считающийся не только в Китае, но и во всем регионе лучшим полководцем всех времен, но при этом оружию предпочитавший веер из перьев аиста. Большинство известных корейских полководцев - Ли Сонге с его мастерством стрельбы из лука и неоднократным личным участием в боях (историки часто подчеркивают , что он происходил из семьи наследственных военных) [88, c. 129]; Ким К¸нсон - активный участник боев под Куджу, который положил конец одному крестьянскому восстанию, убив в поединке его предводителя [22, c. 82]; силласские полководцы из числа хваранов, в том числе и Ким Юсин; большинство командиров Ыйб¸н - относятся к типу “чангун”. Разве что Ли Сунсин в какой-то степени соответствует образу “кунса”. Он, конечно, мог принимать личное участие в битвах и даже застрелил из лука пару вражеских военачальников, но его метод ведения войны построен по другому принципу. Весь комплекс обучения командира в Корее подталкивал его к тому, чтобы он стал “чангуном”, компенсируя личным примером свою слабость стратега и организатора. Однако всегда предпочтительнее считался полководец типа “кунса”, а в такую роль значительно лучше и естественнее вписывался гражданский назначенец. Такое противоречие тоже ослабляло корейскую военную организацию.

Обучение солдат включало в себя стрельбу из лука, владение мечом и копьем, верховую езду и умение строить боевые укрепления. Со времен Кор¸ этот набор не изменялся [60, c. 155]. Более узкую специализацию воинов пытались наладить внутри п¸льмубан, где были отдельные группы лучников - снайперов, штурмовиков, специально натренированных на бой на крепостных стенах, и т. д. [60, c. 153]. Но всерьез военным тренингом солдат занимались только отдельные выдающиеся военачальники, как например, тот же Ли Сунсин, подчиненные которого проходили не только интенсивную стрелковую подготовку, но и физическую, куда включались, например, прыжки через стену в полной боевой выкладке или поднимание мешка с землей определенное число раз [91, том II, c. 20]. Новыми элементами обогатился военный тренинг с введением хулл¸н догам, техники которого уделяли внимание не столько развитию физической силы бойца и его индивидуальных бойцовских качеств, сколько умению драться именно в групповом бою, тактика которого значительно отличается от тактики поединка. А это позволяло переносить стратагемы крупномасштабных кампаний на оперирование более мелкими группами, развивая тактику и строй. Воинские учения проводились два раза в год - весной и осенью, а столичные войска проходили строевые учения три раза в месяц. Всадников тренировали на умение прорваться примерно через десять вооруженных пехотинцев, а те состязались как в одиночном бою, так и в групповой схватке десять на десять, где захваченные шапки противников приравнивались к их головам [3, c. 413]. Обучали и простейшим приемам боя в строю с огнестрельным оружием, и умению охранять стены и ворота [91, том II, cc. 88, 89], но хотя это безусловно было шагом вперед, на общем фоне, если сравнивать с Европой или даже Японией, такие методы тренировки воинов можно было считать уже морально устаревшими. В конце концов, уровень подготовки солдата непрофессиональной армии всегда ниже, чем профессиональной.

Ситуация с материальным обеспечением войск во многом напоминала ситуацию с военным тренингом. Оружие изготовлялось государственными ремесленниками, приписанными к Оружейному управлению при Военной палате. Таких мастеров насчитывалось гораздо больше, чем при любом другом учреждении, не считая аналогичных специалистов в провинции, приписанных к региональным штабам. Но если в провинции делали, в основном, луки и стрелы и, иногда, военную форму, то при Оружейном управлении изготовлялись принадлежности более сложные: амуниция к лукам, арбалеты, мечи, кожаные и металлические латы. О масштабе этой деятельности еще в период Кор¸ может свидетельствовать то, что в 1047 г . для нужд войск на северной границе было поставлено сразу 90 тыс. стрел, а в 1093 г. - 4000 полных комплектов амуниции [22, cc. 33, 35]. Для выполнения особо важных работ ремесленники проходили специальное обучение, либо готовые специалисты активно привлекались со стороны. Во время военных действий многие полководцы активно пытались наладить производство всего необходимого прямо в военных лагерях. Этим, в частности, много занимался Ли Сунсин, и его ежедневные дневниковые записи пестрят информацией о такой хозяйственной деятельности.

И в столице, и в провинции существовали склады провианта и оружия, но уровень поддерживаемых в них запасов , как правило, оставлял желать лучшего - трудно было поддерживать “правильное” отношение к неприкосновенному запасу в условиях отсутствия постоянной прямой угрозы. Соблазн использовать солдатские склады для сельскохозяйственных или личных нужд, и просто желание сэкономить на армии приводили к тому, что оружие было плохого качества или неисправно, склады наполовину пусты, и даже достаточного количества единой униформы тоже не было [91, том I, cc. 144, 258]. И хотя двор периодически издавал распоряжения о том, чтобы оружие содержалось в рабочем состоянии [91, том I, c. 328], это вызывало лишь кратковременные вспышки энтузиазма, и в конце династии Ли арсеналы, не разворованные целиком, сохранились только в столице [3, c. 413]. Поэтому многие военачальники пытались заниматься самообеспечением войск. Лучше всего это получилось у Ли Сунсина, который сумел превратить свою базу на острове Хансандо в мощную военно-производственную базу, основным составом работающих на которой были беженцы, старые и больные воины. Они не только обеспечивали армию продовольствием с собственных полей и огородов, но и поставляли крестьянам соль, рыбу и лес, в обмен на которые получали рис, ткани и железо для изготовления огнестрельного оружия. Но и эта неплохая идея самообеспечения армии умерла вместе с Ли Сунсином.

Зато служба войск в условиях бюрократической системы была на высоте. Еще со времен Силла солдаты каждого подразделения имели свои знаки различия, а к концу Объединенного Силла и до конца династии Ли у войск всегда была четкая униформа. Все солдаты были приписаны к определенному гарнизону и даже их стрелы были промаркированы. Составлялись списки личного состава, проводились проверки, в каждом лагере имелись идентификационные таблички, и порядковые номера имели даже корабли [13, документ № 5; записи от 1.04.1592, 3.01.1592, 28.04.1595 и др.].

В источниках встречается информация, позволяющая сделать вывод о том, что корейскую армию отличала и достаточно развитая система медицинской помощи. В источниках практически не упоминается о серьезных потерях в армии из-за болезней, были широко распространены акупунктура, мокса, применение травяных сборов, в том числе и в виде таблеток. Это, а также эффективная система организации медицинской помощи, позволяли успешно бороться с эпидемиями [13, документ № 67], а после Имджинской войны был создан трактат “Тонъибогам”, один из наиболее полных трактатов по восточной медицине вообще.

Немалую роль в военной организации играет и система управления войсками и передачи информации. Цветовая и звуковая сигнализация была издревле развита в регионе и очень хорошо описана в китайских трактатах по военному искусству. Флаги как пяти основных цветов, соответствующих сторонам света и пяти первоэлементам, так и специальные с конкретными символами, регламентированные типы движений флажками и сложные комбинации их цветов позволяли передавать практически любую информацию. Звуковая сигнализация, использующая в основном гонги и барабаны, применялась для общего руководства всеми войсками на уровне простейших команд типа “атака”, “отход” и т. п. Реже для этих целей прибегали к трубам, световым сигналам, выстрелам и иногда даже к запуску змеев. Все это позволяло умело управлять войсками в ходе сражения, руководить артиллерийским огнем, что очень важно особенно во время морских сражений, и постоянно контролировать ситуацию.

Для передачи информации на дальние расстояния существовала система специальных маяков со штатом в 6-12 человек при каждом, за которыми была закреплена и функция наблюдения. Была разработана система дымов днем и костров ночью, число которых отражало различный уровень опасности. Местные жители часто использовали вместо маяков “огненные стрелы” и специальные ракеты. Кроме того, со времен монголов в Корее существовала налаженная ямская служба и фельдъегерская связь, а для передачи информации внутри лагеря офицер высокого ранга обычно имел одного - двух вестовых. Документы посылались “под печатью и воском” [3, c. 413; 13, документ № 31; 91, том I, c. 350; 103, c. 60].

К военной организации следует отнести и систему поощрений и наказаний в армии. В принципе, эта система следовала китайским образцам со времен Трех Государств. Наиболее типичными способами поощрения были награды в форме раздачи зерна, тканей и преподнесения личного оружия [24, c. 30], производства в следующий чин, причем младших военных чиновников за особые заслуги (убийство вражеского командира, взятие ворот и т. п.) могли повысить в звании сразу на несколько ступеней. В исключительных случаях отличившимся жаловали участки земли, пленных, почетные титулы. В период Кор¸ было распространено награждение “ценным подарком” от вана. Например, после победы Кан Гамчхана над киданями ван лично вышел его встречать и приколол ему на одежду золотую подвеску. В период династии Ли практиковалась также помощь семьям отличившихся нижних чинов и даже перевод их из “подлого сословия” в более высокое [14, запись от 18.01.1592]. Но так как характер награды зависел от чина награждаемого, это не позволяло должным образом воздавать по заслугам каждому. Препятствовала этому и ориентация на безоговорочное выполнение приказов: за риск по собственной инициативе награда не полагалась, более того - даже при успехе за такую инициативу могли и разжаловать [24, c. 31; 91, том I, c. 155]. Многое зависело и от ведающих наградами чиновников. Например, когда наградами ведал Чхве Чхунхон, он стремился награждать только “своих”, что стало одной из причин ослабления морального духа войск, так как многие военачальники считали себя несправедливо обойденными [22, c. 68], и корейская история знает несколько случаев, когда подобная ситуация заканчивалась мятежом.

В качестве наказаний применялись понижение в чине, лишение должности, ссылка, битье палками (самый распространенный способ наказания). Пороли не по ягодицам, как в Европе, а по икрам, что гораздо болезненней. Подвергались ей не только солдаты, но и чиновники, халатно относящиеся к своим обязанностям. Полагалась порка и за попытку обмануть начальство или использовать свое служебное положение в корыстных целях. Дезертиров, паникеров и уголовных преступников в условиях военного времени приговаривали к смерти, а за более серьезные преступления виновных предавали казни вместе с их семьями.

Поощрения и наказания строго учитывались. В отчетах Ли Сунсина о проведенных сражениях дотошно указывается, кто, где и чем отличился. Каждый год составлялись списки чиновников, разделенные на десять уровней по профпригодности и моральному облику, причем те, кто оказывался в последнем разряде, подлежали разжалованию. Велся и подробный учет трофеев, ибо их число служило поводом для поощрений. “Тонгук п¸нгам” пестрит информацией о том, кто из командиров взял сколько крепостей, деревень, голов противника и т. д. Впрочем, ориентация на число отрубленных голов как критерий успеха имела много слабых сторон. Во-первых, он ориентирован на полководцев типа “чангун”, ибо поощряет личную воинскую доблесть (хотя фразы вроде “срубил 400 голов...” не означают, что все эти головы срубил именно сам командир - на его счет записывались все срубленные его подразделением головы), а не стратегическое мышление, и не стимулирует стратагемы, рассчитанные на уход от боя или достижение победы без непосредственного столкновения с врагом, что, по канонам китайской военной науки, является гораздо более престижной и гуманной формой победы [38, 39]. Во-вторых, хотя умные военачальники призывали своих подчиненных не гнаться за числом голов, отрезанных у уже убитых, а лучше стрелять в живых, такая “ охота за головами” тормозила развитие тактики и стратегии боя и даже создавала прецеденты с “фальшивыми головами”, когда ради этого убивали совсем не врагов [13, документы №№ 7 и 8; 14, запись от 13.03.1594; 91, том II, c. 113]. В-третьих, каждый стремился приписать себе лично как можно больше, и ссоры или интриги из-за трофеев возникали достаточно часто.

Подводя итог, можно выделить среди характерных черт корейской военной организации следующие:

¾¾классификацию войск по роду профессионального оружия;

¾нечеткую систему подчинения определенную организационную путаницу и слабое командное звено;

¾доминирование китайских принципов военной организации, вызывавшее приоритет гражданского начала над военным.

¾Из специфически корейских достижений следует отметить оригинальный опыт по самообеспечению армии, предпринятый Ли Сунсином.

Многие элементы корейской военной организации были обусловлены особенностями взаимоотношений чиновничества и аристократии в ранней истории Кореи. То, по какому принципу складывается государственная структура, очень сильно влияет на военную организацию. К примеру, дворянство, которому государство дает землю в обмен на обязанность защищать страну (российский мелкопоместный дворянин, европейский рыцарь на раннем этапе формирования этого слоя, японский самурай, который мог служить даже не за надел, а только за рисовый паек), является кадровой основой для создания высокопрофессиональной армии, состоящей из потомственных военных и имеющей развитую традицию подготовки, начинающейся, как правило, очень рано. Однако при этом всегда присутствует опасность сепаратизма, ибо насколько владелец крупной армии будет лоялен в отношении системы, зависит исключительно от его качеств. В Корее же этот вопрос разрешился в пользу чиновников, для которых характерен совершенно иной подход. Поскольку , как правило, чиновник не имеет такой воинской подготовки, как аристократ, он менее компетентен в реалиях войны, и его подход к армии вычленяет в ней не столько “прикладные”, сколько формальные, демонстративные, парадные стороны - не понимая до конца содержание, он заботится о безукоризненном поддержании формы. К сожалению, в Корее такая ситуация была усилена тем, что, заимствовав из Китая доктрину примата гражданского над военным, они не только стали ставить на военные посты гражданских назначенцев, из которых только некоторые, вроде Юн Гвана, обладали необходимыми талантами, но и распространять на армию гражданские методы управления вкупе со всеми пороками бюрократической системы. С одной стороны, это достаточно позитивно отразилось на организации службы войск, военно-канцелярской работе, системе передачи информации, с другой - развалило систему материального обеспечения, формализовало и выхолостило военное обучение, вследствие чего общий уровень обученной корейской армии в исторической перспективе снизился, и размыло разницу между различными родами войск, благодаря чему некоторые характерные элементы традиции, как, например, кавалерия как род войск или система комплектования армии в период Кор¸, отличная от китайской и являвшаяся более прогрессивной по сравнению с ней, постепенно утрачивали свою роль или настолько ослаблялись, что переставали иметь значение. Слабое знание армейской специфики отразилось и на подготовке командного состава, которая так и не вышла за рамки подготовки индивидуальных бойцов, что далеко не всегда полезно для руководителя. Даже когда у власти оказались военные, а не гражданские, они все равно оставались чиновниками и не предпринимали каких-либо радикальных мер для изменения всей армейской структуры, ограничиваясь лишь формированием параллельных ей элитных отрядов. К тому же, начиная с периода Кор¸, корейский двор, учтя уроки падения династии Тан и Объединенного Силла, принял модель организации армии, ограничивающую права военачальников на местах и выдвигая на первое место политическую стабильность взамен обороноспособности страны (и если противник оказывался способным прорвать или обойти хорошо организованную линию приграничной обороны, перед ним открывались неограниченные возможности). Региональные военные командиры, встречающиеся в нескольких подряд поколениях высокородных семей (к такой семье принадлежал Ли Сонге), существовали в Корее только в период монгольского владычества и вскоре после него но это, возможно, произошло благодаря именно монголам, которые ввели в стране систему, хотя бы как-то отличную от китайской.

Система комплектования армии прошла путь от военно-трудовой повинности в период Трех Государств, через систему наследственных солдат, получавших надел от государства и существовавших за счет “поддерживающих семей”, к системе всеобщей воинской повинности, построенной на базе реестровых списков, что сделало армию достаточно многочисленной, но плохо вооруженной и малобоеспособной. Статус солдата был невысоким, воинская повинность рассматривалась как одна из военно-трудовых повинностей с соответствующим отношением к ней. Попытки создать элитные части из профессиональных воинов периодически предпринимались (чаще - в ответ на требования времени), но были безуспешными, так как шли вразрез с оригинальной структурой армии как части бюрократической системы, для которой характерно наличие большого количества солдат, рассредоточенных по всей стране и выполнявших как военные, так и полицейские функции. Армия была ориентирована, в основном, на роль внутренних войск, и, как правило, оказывалась не готовой к вторжениям больших профессиональных армий врага.