Глава 12 машины съели людей

Несмотря на множившиеся тревожные сигналы о явном неблагопо­лучии демографической сферы, социально-экономическая политика ком­мунистического правительства, направленная на форсированную инду­стриализацию и насильственную коллективизацию, не только не была откорректирована, но, напротив, усилена. Потребление народа было бес­поворотно принесено в жертву тяжелой промышленности. Производство сельскохозяйственной продукции падало, тогда как экспорт продовольст­вия, главным образом зерна, нарастал. Сталину нужна была твердая ва­люта для закупок за границей машин и оборудования. «Мы не можем импортировать без экспорта», — резюмировал он в декабре 1933 г.¹ По данным Н. А. Ивницкого, в начале 1930-х гг. за границу было продано 18 млн. ц зерна². Это были отнюдь не излишки. В обмен на хлеб, кото­рый не поступал на внутренний рынок, СССР в годы первой пятилетки ввез машин почти на 2,5 млн. рублей и 4,1 млн. тонн металла³.

Последствия этой жестокой политики в полной мере сказались осе­нью 1932 г. В Советском Союзе разразился страшный голод, унесший миллионы жизней. И если в Англии на заре индустриализации «овцы съели людей», то в СССР людей «съели» машины.

У истоков демографической катастрофы

Считается, что советский голод 1932-1933 гг. носил локальный ха­рактер. Действительно, он поразил в первую очередь хлебопроизводя­щие районы: Украину, Поволжье, Северный Кавказ, Западную Сибирь, Центрально-Черноземную область, Казахстан. Это были территории абсолютного голода, с полным отсутствием продовольствия, где люди опухали, поедали траву, собак, трупы павших животных. В СССР фик­сировались даже случаи людоедства⁴.

Но недоедание (скрытая, латентная форма голода) охватило всю территорию страны. В «благополучных» районах главными продуктами питания стали картошка и низкокачественный хлеб, да и то в недоста­точных количествах, не обеспечивавших физиологический минимум

84

85 Глава 12

потребления. Дефицит продуктов ощущался даже в крупных индустри­альных центрах, поставленных на карточное снабжение продовольстви­ем. А. Г. Манъков, в 1933 г. проживавший в Ленинграде, свидетельству­ет: «...сплошь и рядом нам приходится голодать, мерзнуть и лишать себя всего самого необходимого... Только что пообедал. Обед состоял из та­релки совершенно не масленых кислых щей с мелкой костлявой рыбеш­кой. Два небольших кусочка хлеба. На второе кофе без молока и саха­ра... Продуктов, выдаваемых по нормированным ценам, едва хватает дня на три, на четыре»⁵.

Таким образом, голод — как абсолютный (полное отсутствие про­дуктов), так и латентный (хроническое недоедание, острый недостаток в рационе белков и витаминов) — охватил все население СССР. Но осо­бенно тяжелым было положение в сельской местности. Миллионы кре­стьян, спасаясь от ужасов коллективизации и голода, в поисках работы и куска хлеба хлынули в города. Жизнь в сырых, холодных бараках и зем­лянках казалась им раем по сравнению с тем, что они видели в деревне. Жалкие карточки, дававшие горожанам право на получение плохо про­печенного хлеба, представлялись почти недостижимой мечтой.

Бегство крестьян в города сопровождалось интенсивными мигра­циями самих горожан. В 1932 г. в городские поселения СССР вселилось почти 11 млн. новоселов, а выбыло из городов 8 млн. человек. Таким об­разом, в этом году было совершено около 19 млн. переселений (без учета переездов из села в село)⁶.

В конце первой пятилетки политика коммунистического правитель­ства по отношению к мигрантам коренным образом изменилась. И если до середины 1931 г. переселения в города поощрялись, то теперь глав­ной задачей стало сдерживание бегства крестьян от коллективизации. Чтобы ограничить приток голодающих жителей села в промышленные и административные центры, в декабре 1932 г. в СССР были введены пас­порта и организована система прописки: крестьяне, которым паспорта не выдавались, фактически лишались права проживать в городах, осо­бенно крупных, где правила прописки были наиболее жесткими⁷. Так сложился замкнутый круг: крестьяне не могли прописаться, а следова­тельно, устроиться на работу и получить продуктовые карточки. Но это­го оказалось недостаточно, так как многие крестьяне, используя различ­ные каналы, все же селились в городах. Хозяйственники смотрели сквозь пальцы на отсутствие документов, поскольку промышленные предприятия, стройки и транспорт испытывали острейший дефицит ра­бочих рук, в том числе и неквалифицированных. Поэтому 17 марта 1933г., в самый разгар голода, было принято постановление ЦИК и

Машины съели людей

СНК СССР, согласно которому выход из колхоза допускался только с разрешения администрации на основе оргнабора рабочей силы⁸. Поми­мо этого принимались меры исключительно полицейского характера. Территории, пораженные голодом, окружались войсковыми кордонами, и население не выпускалось за их пределы.

В итоге в 1933 г. правительству удалось несколько снизить масшта­бы притока деревенских жителей в города. В первом полугодии 1933 г. механический прирост городского населения стал отрицательным, —из городов уезжало больше людей, чем прибывало в них. Но во втором полугодии 1933 г. интенсивность миграций вновь резко возросла. В це­лом за 1933 г. в города и поселки городского типа СССР прибыло 7,4 млн., выбыло из них — 6,6 млн. человек⁹, общий объем валовой ми-фации составил, таким образом, 14 млн. переселений. И все-таки росли именно те города, где условия прописки были самыми жесткими. Урба­низация приняла форсированный, но хаотичный характер.

Эпидемии

Городские поселения страны не были готовы принять такое огром­ное количество новоселов. Жилья катастрофически не хватало. Комму­нальное хозяйство находилось в полуразрушенном состоянии. Много­численные новые города, как грибы, возникавшие при строительстве индустриальных гигантов, являли собой сбитые в аморфную группу землянки и бараки, заселенные выходцами из деревень.

Голод в деревне и длительное хроническое недоедание в городе ос­лабляли естественные защитные функции человеческого организма. Ан­тисанитарные условия существования людей, почти повсеместный пе­дикулез (завшивленность), интенсивные миграции не могли не вызвать рост инфекционных заболеваний, которые вскоре переросли в эпиде­мии, бывшие во все времена постоянными спутниками голода.

Советская санитарная статистика, склонная скорее преуменьшать, чем преувеличивать масштабы бедствия, зафиксировала в 1932—1933 гг. более 1 млн. случаев сыпного тифа, 50 тыс. заболеваний возвратным ти­фом, 500 тыс. заболеваний брюшным тифом, почти 6,5 млн. случаев ма­лярии (только в 1933 г.)¹⁰. Страну захлестнула волна желудочно-кишеч­ных болезней (колит, энтероколит, гастроэнтероколит, диарея), болезней органов дыхания (воспаление легких, бронхит), детских инфекций (корь, дифтерия, коклюш, скарлатина), авитаминозов (цинга, пеллагра). В го­родах свирепствовали дизентерия и туберкулез, от которого вымирали

семьями.

а-•к

87

Машины съели людей

Бичом крестьян и жителей небольших городов стала септическая ангина, впервые зафиксированная в СССР в мае 1932 г. в селе Талгар (примерно в 30 километрах от Алма-Аты), а также в Талды-Курганском районе Казахстана. Это в те времена еще малоизвестное и неизученное заболевание, методы лечения которого не были разработаны, охватило 1 660 человек, из которых 875 скончалось (уровень летальности почти 53%)". Вскоре септическая ангина распространилась на Западную Си­бирь, Урал, Башкирию и Киргизию. Заболевание характеризовалось бы­стрым некротическим распадом тканей неба и горла, кровотечением из десен и горла, интоксикацией организма, повышенной температурой тела (до 39-^0°). Летальность от септической ангины в конце 1932 и в 1933 г. достигала 80-90%¹². Происхождение этой болезни, которая в медицинской литературе стала именоваться алиментарно-септической алейкией, так и не было выяснено до конца¹³. Но одно было ясно: забо­леванию всегда предшествовало длительное недоедание, недостаток витаминов в пище, употребление различного рода суррогатов — зерна, пролежавшего зиму на неубранных полях, толченого камыша, травы, озерных и речных водорослей. Везде, где питание было хотя бы относи­тельно нормальным, случаи септической ангины не фиксировались¹⁴.

Здравоохранение страны, финансируемое по строго остаточному принципу, не в состоянии было сдержать напор эпидемий. В 1932 г. СССР располагал всего 256 тыс. больничных мест, число врачей не пре­вышало 76 тыс., а бюджет здравоохранения составлял мизерную вели­чину — 1,7 млрд рублей (в масштабе цен тех лет)¹⁵.

Сверхсмертность

Голод и сопутствующие ему эпидемии на фоне фактической дегра­дации государственной системы здравоохранения и санитарного кон­троля обусловили резкое увеличение смертности. Для характеристики процесса нарастания смертности воспользуемся материалами текущей регистрации естественного движения населения РСФСР за 1932-1934 гг. (таблица 12.1)¹⁶. Эти материалы в силу погрешностей учета преумень­шают данные о числе родившихся и умерших. По ним нельзя судить о количественных параметрах катастрофы. Но они отчетливо показывают общие тенденции развития демографической сферы.

Из таблицы 12.1 видно, что даже в конце 1932 г. еще преобладали тенденции, характерные для кризисного, но не катастрофического со­стояния демографической сферы. Колебания числа умерших в сторону увеличения не были столь резкими, чтобы трактовать их как свидетель-

88