Как описано утро в доме ненарадовских помещиков?

Выделенное в самостоятельный абзац, тем самым дополнительно акцентированное, усиленное, это «А ничего», с точки зрения В.Гиппиуса, «означает торжество реалистической правды над искусственными сюжетными схемами»²⁰, то есть торжество действительности над оказавшимся бессильным совладать с ней вымыслом.

На первый взгляд, это именно так. Рассказ об утре ненарадовских помещиков изобилует обыденными бытовыми подробностями, детально рисует рутинные ежедневные события: «старики проснулись и вышли в гостиную»; «подали самовар»; Гаврила Гаврилович послал девчонку узнать о Маше; та вернулась с отчетом – все как всегда. Читатель еще лелеет какие-то надежды на драматический поворот (девчонка врет, Маши нет дома, сейчас все вскроется, разразится скандал...), но – «дверь отворилась, и Марья Гавриловна подошла здороваться с папенькой и с маменькой».

Венчающий сцену диалог, казалось бы, окончательно перечеркивает, сводит на нет ночное приключение: «Ты, верно, Маша, вчерась угорела», – сказала Прасковья Петровна. «Может быть, маменька», – отвечала Маша.

Но это видимое – дневное – торжество обыденности оказывается непрочным, мнимым, ибо скрывает в себе иную – ночную – возможность: «День прошел благополучно, но в ночь Маша занемогла», да так, что «две недели находилась у края гроба». Здесь уже второй раз в повести звучит тема смерти. Причем если в первом случае, в рассказе о Владимире, слово «смерть» употребляется в составе сравнительного оборота («остался недвижим, как человек, приговоренный к смерти») и воспринимается фигурально, то в рассказе о болезни Маши проступает буквальный, прямой его смысл: «находилась у края гроба», то есть между жизнью и смертью. Так в контексте демонстративно нероманического повествования подтверждается реальность романического «ночного» сюжета и искренность и сила чувств юной героини.

Вот тут-то Машины родители и делают попытку воссоединить страждущих от любви молодых людей. Обескураживающий финал романической затеи ни в коей мере не лежит на их совести. Конфликта отцов и детей здесь нет, и это абсолютно лишает всякой убедительности попытки объяснить жизненный крах Владимира Николаевича социально-бытовыми причинами. «Захудалому прапорщику» Владимиру Николаевичу, по мнению Берковского, «препятствует русский быт./.../ И так как герой “Метели” действует, не имея на то санкций со стороны быта, то быт противоречит ему тайно, глумливо и настойчиво»²¹. Вряд ли получится подтвердить эти соображения текстом повести. На самом деле быт в лице добрых ненарадовских помещиков готов был заключить Владимира Николаевича, в соответствии с его сценарием, в свои объятия.

Надуманными и несправедливыми выглядят и «социально-бытовые» обвинения в адрес Марьи Гавриловны. «Узлы, капот, шали Марьи Гавриловны, – пишет Берковский, – это самая простая транскрипция “судьбы” Владимира Николаевича, пророчество о том, что умыкание невесты ни к чему доброму не приведет»²². Вряд ли бедный прапорщик заблудился в метельной ночи потому, что устремившаяся ему навстречу невеста была тепло одета и предусмотрительно прихватила с собой лишнее платье.

Объяснение случившегося лежит явно в какой-то иной плоскости. Совершенно очевидно, что ночью произошло нечто непредвиденное и непоправимое, ставшее непреодолимой преградой между вчерашними «любовниками», кардинально изменившее их планы. Но пока, следуя логике самого повествования, зададимся вопросом: