Что открывается нам в Маше через ее естественное, неролевое поведение?

Прежде всего то, что она нежная, любящая (и горячо любимая) дочь, которая боится причинить родителям боль, которая не желает разлуки с ними, – и все-таки решается на разлуку. Мы видим, как трудно дается ей исполнение задуманного, но, страдая и заливаясь слезами, она не останавливается на полпути. Так, может быть, под покровом чужих слов и заимствованных поз таится подлинное чувство? Может быть, то, что казалось игрой, есть жизнь?

Впрочем, некоторые исследователи видят в повествовании о побеге Марьи Гавриловны из родительского дома детали, которые компрометируют героиню, выдают ее «практическую и прозаическую сущность»⁹. Н.Берковский, в частности, уличает ее в том, что она «приготовилась выброситься из бытового, материального мира», но при этом не забыла окутаться шалью, надеть теплый капот и прихватить с собой шкатулку и два узла¹⁰. «В шкатулке и “двух узлах” все дело, – настаивает и Г.Макогоненко. – Никакие романтические мечтания не смогут уничтожить власти воспитания будущей наследницы ненарадовских помещиков»¹¹. И последующий неуспех предприятия, полагает Берковский, – целиком на совести Марьи Гавриловны: «...главным препятствием к возможному счастью прапорщика-романтика была сама же невеста, носительница шалей и капотов»¹².

Справедливы ли эти обвинения?

Они легко опровергаются всем последующим развитием событий: «носительница шалей и капотов» свою часть пути навстречу жениху проделала до конца и не ее вина, что он не оказался вовремя в назначенном месте. Но безосновательность, социальная ангажированность этих обвинений очевидна и в пределах самого эпизода. Героине ставится в вину то, что, как раз напротив, свидетельствует о серьезности ее намерений, о продуманности и взвешенности поступка. «Прозаические» детали подтверждают действительную готовность Маши покинуть родительский дом и связать свою судьбу с Владимиром, они выступают в качестве материального свидетельства серьезности идеальных устремлений. Предусмотрительно взяв с собой все необходимое хотя бы на первое время, Марья Гавриловна тем самым облегчает заботы о себе «бедного» прапорщика, то есть думает не только о красивой романической позе, но и о придающей этой позе жизненную устойчивость практической стороне дела.

Правда, шали и капоты действительно вступают в противоречие с «неодолимой силою страсти», но это противоречие стилистическое, и содержит оно не осуждение «расчетливой» героини, а все ту же снисходительную улыбку, которой повествование о «неодолимой силе страсти» сопровождалось изначально. Есть здесь и скрытая (она обнажится дальнейшим ходом событий), грустная усмешка над тщетой человеческих усилий воплотить свои замыслы, предусмотреть и предупредить возможные трудности, вообще – выстроить по своему усмотрению судьбу.

Как в рассказе о побеге Марьи Гавриловны начинает звучать тема судьбы?

Описание дорожных сборов и прощальных слез венчает фраза, подтверждающая готовность героини кардинально изменить свою жизнь и уверенность ее в том, что все произойдет именно так, как они с Владимиром задумали и спланировали: «Через полчаса Маша должна была навсегда оставить родительский дом, свою комнату, тихую девическую жизнь...» Следующая после многоточия фраза начинается словами: «На дворе была метель...» Между этими двумя предложениями, не разведенными, как это, на первый взгляд, следовало бы, абзацем, существует какая-то внутренняя тайная связь. Долженствование, обозначенное в первой фразе и точно прописанное во времени («через полчаса», «должна была навсегда»), соседствует с запечатленной во втором предложении стихией, которая не знает ни времени, ни долженствования. В этом соседстве есть потенциальная возможность противопоставления того, что ожидается, – тому, что на самом деле предстоит.

Как знак и воплощение неожиданного поворота событий врывается в повесть долгожданная метель.

Две символические проекции образа даны в тексте сразу:

метель – «печальное предзнаменование»; так воспринимается бушующая за окном непогода романтической барышней (заметим попутно, что это ее не останавливает);

метель – «судьба».

Когда Маша сошла в сад, «метель не утихала; ветер дул навстречу, как будто силясь остановить молодую преступницу». Но стоило барышне самостоятельно преодолеть первую, самую трудную часть пути, как стихия противодействующая обернулась стихией покровительствующей. Символическую миссию содействия выполняют и лошади, которые «не стояли на месте» в ожидании седоков, едва же барышня уселась, а кучер взял вожжи, – «лошади полетели», т.е. началось то самое, заявленное эпиграфом, судьбоносное движение: метель – нетерпеливые кони – стремительный порыв в неведомое – божий храм.

Венчающая эпизод фраза состоит из трех многозначительных частей:

первая из них – «Поручив барышню попечению судьбы» – закрепляет параллель «метель – судьба»;

вторая – «и искусству Терешки-кучера» – привносит характерную для всей повести ироническую корректировку «высокого штиля» и вместе с тем дает реалистическую гарантию дальнейшего развития событий в означенном направлении;

третья – «обратимся к молодому нашему любовнику» – фиксирует смену предмета изображения и подчеркивает активность рассказчика, в данном случае не интонационную, а композиционную, «конструктивную», активность: переход от одного эпизода к другому мотивирован не естественным ходом событий, не сюжетной необходимостью, а «произволом» рассказчика, на глазах у читателя строящего, организующего повествование – «Поручив ... обратимся...»

Впрочем, субъектная активность на стыке эпизодов угасает в рамках следующего эпизода, в котором мы впервые видим реального Владимира Николаевича, до сих пор явленного исключительно в романической функции.