Как развивается любовная история на первом своем этапе?

По романическому стандарту, о чем свидетельствует смысл вводного слова и место его в предложении: «Марья Гавриловна была воспитана на французских романах, и, следственно, была влюблена».

В полном соответствии с романическим сценарием, влюбленная барышня и ее пылающий «равною страстию» избранник не могут просто, тривиально воссоединиться – на роль препятствия в данном случае назначены «жестокие родители». В процессе активной переписки и тайных свиданий, взаимных клятв и сетований на судьбу молодые люди вынашивают план побега с целью тайного венчания. Сценарий предусматривает и последующее примирение с родителями, которые, вопреки своей «жестокости», не могут не растрогаться «героическим постоянством и несчастием любовников» и в конце концов скажут им непременно: «Дети! Придите в наши объятия».

Здесь все вызывает улыбку: и наивное следование готовому образцу в проектировании собственной, единственной и неповторимой судьбы; и простодушная уверенность в полной осуществимости задуманного; и искусственная драматизация коллизии – об одном из «жестоких родителей» в начале повествования сказано «добрый Гаврила Гаврилович Р**», на доброте родителей держится во многом весь романический расчет. С ними, конечно, можно было договориться, не прибегая к такому кардинальному средству, как побег, – и доказательства тому есть в повести: испуганные болезнью дочери, они сами предлагают ее в жены Владимиру Николаевичу. Но без «воли жестоких родителей» не получилось бы «как в романе»... А без этого «как» – что остается?

Действительно ли любят друг друга Марья Гавриловна и Владимир Николаевич?

Или просто играют в любовь?

На этот счет существуют разные точки зрения. М.Гершензон усматривал здесь «все признаки сознанием навязанного чувства – и, напротив, ни одного намека на искреннюю, смелую и простую страсть»⁶. В.Хализев и С.Шешунова, наоборот, считают, что «у героев “Метели” исполнение литературных ролей сопутствует глубоким и серьезным переживаниям»⁷.

Надо сказать, что та «экспозиционная» часть повести, которую мы рассматривали до сих пор, не дает оснований для однозначного ответа, она содержит в себе обе возможности, и первая, «гершензоновская», пожалуй, выражена явственней, хотя не следует торопиться с выводами – ведь «взгляд сквозь призму романов» был естественным для русской барышни ХIХ века взглядом на жизнь, что, по мнению Ю.Лотмана, размышлявшего в этой связи о Татьяне Лариной, отнюдь «не мешало искренности чувств»⁸. Правда, Марья Гавриловна дана в начале повести в ироническом освещении, но ирония эта относится к форме, а не к сути ее поведения. Саму же героиню мы, в сущности, пока не знаем, как не знаем и ее избранника. Очевидно, что узнавание это должно состояться на стадии исполнения героями задуманного.

Как ведут себя герои при осуществлении своих романических планов?

Второй эпизод, названный нами «Тайные приготовления и побег невесты», начинается словами «Марья Гавриловна долго колебалась». И это «колебалась», затем «согласилась» поданы, в отличие от предыдущих действий героини, вполне всерьез, как собственные, а не надуманные, присвоенные душевные движения.

Заметно меняется и характер повествования: оно становится динамичнее, строже, из речи рассказчика уходят литературные штампы и вводные иронизмы, все внимание сосредоточивается на предмете – процессе подготовки к побегу и самом побеге.

Правда, Марья Гавриловна остается во власти романических представлений, что проявляется и в соответствующем слоге ее письма к родителям, и в самом факте написания «длинного письма к одной чувствительной барышне», и в том, что оба послания были запечатаны «тульской печаткою, на которой изображены были два пылающие сердца с приличной надписью», и в тех «ужасных мечтаниях», которые грезились ей всю ночь. (Следует, однако, отметить, что, при всей своей шаблонной эффектности, сновидения Марьи Гавриловны, как и сон Татьяны, являются достаточно точным предчувствием-предвидением того, что случится в реальности.)

Ирония явно перестает быть доминирующей интонацией, уступая место сочувствию к героине, которая поставлена перед необходимостью собственной жизнью заполнить книжную схему и которой дается это немалыми душевными усилиями. Именно здесь перед нами впервые приоткрывается подлинная, до сих пор скрывавшаяся под чужими романическими одеждами Маша.

Ей по плану полагалось вечером накануне побега удалиться к себе «под предлогом головной боли», но уже утром решительного дня она «встала бледнее обыкновенного и с непритворною головною болью». Расспросы встревоженных родителей «раздирали ее сердце». Мысль о предстоящей разлуке «стесняла ее сердце», «она была чуть жива». Это не поза, не игра – Маша старалась «казаться веселою, и не могла». Естественность поведения героини, искренность ее переживаний не располагают к иронии, лишают иронию почвы – повествование становится серьезнее и сдержанней. Изменение тона проявляется и в том, что церемонно-шутливое «Марья Гавриловна» заменяется на теплое, домашнее, словно от родителей идущее – «Маша».