Глава 2

ПРЕОБЛАДАЮЩИЙ ТИП ЛИЧНОСТИ РОССИЙСКОГО ДВОРЯНИНА

Развитие сознания дворянства второй половины XVIII в. отличалось противоречивостью, которая может быть понята как борьба и взаимовлияние различных систем ценностных ориентаций. Анализ особенностей данного конкретного состояния сознания господствующего сословия, а также динамики и направления его эволюции предполагает вычленение «базовых», традиционных, исторически обусловленных черт социально-психологического облика дворянства и альтернативных им норм и ценностных ориентаций, столкновение с которыми вызовет метаморфозы в сознании господствующего сословия.

Исходные, определяющие черты социально-психологического склада дворянства были детерминированы существенными характеристиками его социально-экономического положения и политических позиций в общественной системе Российской империи. Относительно устойчивые, тяготеющие к консерватизму, наиболее глубокие пласты сознания господствующего сословия были генетически связаны с предшествующими этапами его развития.

Дворянство возникло как сословие, обязанное нести военную и государственную службу, которая вознаграждалась земельным наделом, данным в условное держание на правах поместья. За дворянством, таким образом, закреплялись две социальные роли — роль слуги государства и роль помещика, которые и определяли основные потребности и интересы служилого сословия земле- и душевладельцев.

В течение XVIII в. произошли существенные изменения в социально-экономическом и политическом положении дворянства. Указ 1714 г. о единонаследии, оформивший слияние поместья с вотчиной, завершил процесс консолидации класса феодалов в единое привилегированное сословие дворян. Манифест 18 февраля 1762 г., отменивший обязательный характер военной и гражданской службы для его представителей, юридически закрепил ликвидацию условного характера землевладения и прекращения «службы с земли»1. Во второй половине XVIII в. окончательно сложились привилегии господствующего класса-сословия. За дворянами бьыо законодательно закреплено монопольное право владения крестьянами и землей, они были освобождены от всех налогов, платежей, повинностей. Дворянство составило экономически и политически господствующий класс, правящую корпорацию, культурную элиту.

Однако данные эпистолярных источников свидетельствуют, что по-прежнему существенно значимой сферой общественной жизни,

61

определяющей потребности и цели дворянства, оставалась государственная служба. В письмах 33 из 45 авторов от 55 до 90% информации посвящено проблемам военной, гражданской или дипломатической службы и служебной карьеры. Эта сфера общественной жизни волнует не только среднее чиновничество, живущее в основном на жалование, но и представителей высшего должностного дворянства и придворной среды, социально-экономическое положение которых исключало материальную необходимость в качестве основного фактора обращения к государственной службе. Даже для неслужащего дворянства, утратившего действительную связь с этой областью жизни, она продолжает оставаться наиболее актуальной, ей посвящается значительное содержание переписки.

Дворянство, упорно добивающееся освобождения от тягостной повинности и с изданием Манифеста о вольности получившее полную возможность удовлетворить хозяйственные стремления, часто продолжало исполнять свои должности и после 1762 года. Подавляющее большинство авторов писем несет государственную службу, а все неслужащие дворяне, переписка которых вошла в источниковую базу работы, либо прошли через чиновничье-бюрократический аппарат или армию после издания Манифеста, либо просто находятся во временной отставке.

Представители господствующего класса восприняли Манифест, освобождающий от обязательной службы, с энтузиазмом. Достаточно привести слова, сказанные И.Г.Чернышевым по этому поводу в письме к И.И.Шувалову: «Вы знаете, любезный друг, мою восторженность; судите же как на меня подействовала эта новость, как я плакал, получив ее, и притом скорее слезами удивления нежели радости. Осчастливить сто тысяч, и сто тысяч дворян! День этот должен быть благословляем во веки»2.

Однако одобрительные отзывы, относящиеся к 1762 г., сменяются почти полным забвением в переписке второй половины XVIII в. этого важнейшего права господствующего класса. Упоминание о нем всплывает лишь как средство воздействия на настроения шляхетства присоединяемых к России северо-западных и польских земель. Так, вице-президент Военной Коллегии З.Г.Чернышев советует М.Н.Кречетникову, которому поручено административное устройство «в местах, присовокупляемых к державе Ея Величества и входящих в Вашу Губернию», убедить местную знать, «сколь различно нынешнее дворянства нашего состояние от прежнего; что напред сего не имело оное таких преимуществ, какими мы теперь награждены... что вольны мы служить и не служить», «и у нас к принятию службы ни один дворянин не принуждается»3. Назначенный в 1794 г. виленским и гродненским генерал-губернатором после разделов Польши Н.В.Репнин успокаивал княгиню Изабеллу Чарторыжскую, определяющую детей на русскую службу:

«Не думайте, дорогая княгиня, что служба в России — рабство; ручаюсь Вам честью, что в России она свободнее, чем в какой-либо другой стране»4. Когда же речь заходила о собственной судьбе автора или других представителей российского дворянства, ссылки на Манифест 18 февраля 1762 г. исчезали из переписки. Показа-

62

тельно, что желание получить отставку или отпуск ни разу не аргументировалось юридически закрепленной свободой господствующего класса от обязательной службы, а объяснялось состоянием здоровья или полным расстройством хозяйственных дел.

Подобное отношение к полученной долгожданной свободе нельзя объяснить иначе, как существованием незафиксированных законодательно, однако мощных стимулов, заставляющих дворянство оставаться добровольно служилым сословием. Выяснение потребностей, которые реализовались в сфере государственной службы, интересов, удовлетворяемых успешной служебной карьерой, ценностных ориентаций, формирующихся в этой области общественной жизни, даст возможность понять социально-психологические причины такой актуальности и привлекательности государственной службы для дворянства.

Сведения о них преобладают в письмах, касающихся вопросов служебной карьеры автора и лиц, в чьей судьбе он заинтересован. Эти послания, помимо рекомендаций, просьб, жалоб, советов и т.п., содержат и прямые заявления о смысле государственной службы, призванные продемонстрировать адресату иерархию ценностей автора, оказать определенное стимулирующее воздействие на подчиненного или поощрить сына к усердию на служебном поприще. Так, командующий русскими войсками в Польше А.И.Бибиков, сообщая о своей реакции на награждение, объяснял в 1772 г. возглавляющему Коллегию иностранных дел Н.И.Панину, «для чего орден св. Александра делает мне удовольствие: доволен я и передоволен и отнюдь не забочусь о награждениях; одобрение государское, добрая слава и услуги нашей отчизне, лучшая самолюбию моему пища»5. З.Г.Чернышеву принадлежит обширное собрание писем, целенаправленно поддерживающих стремление к «ревностному» исполнению служебных обязанностей у подчиненных. В 1769 г. он писал М.Н.Кречетникову: «...я несумненно при том уверен, что по всегдашнему Вашему к службе усердию, конечно, не оставите Вы все силы свои к тому употребить, чтоб впредь сделаться достойным еще вящих знаков Ея Величества к Вам Высочайшей милости»6. Князь М.М.Щербатов учил сына: «...хотя ты еще и в нижнем чине офицерства, презирать свою должность недолжно, ибо кто в малинком чину обленчив и нерачив, в том и в болшем чину пути не будет»7.

Данные о системе побудительных стимулов и мотивов обращения представителей господствующего сословия к службе можно встретить в дружеской переписке исповедального характера, где автор оценивает события своей гражданской жизни, а также в своеобразных эпистолярных дневниках светского общества, которые позволяют понять общепринятые оценки личности и наиболее распространенные в дворянской среде представления о благополучии, счастье, успехе, жизненных целях. Быстро продвинувшийся по службе А.А.Безбородко признавался С.Р.Воронцову: «...я не из числа тех людей, кои служат только покуда достанут чем жить, а из числа таких, у коих побуждением служит честолюбие и желание быть известным свету»8; «я ... кроме службы не знал инаго пути

63

преобресть и имя значущее, и благосостояние не последнее»9. Описывая родителям свою службу, Д.И.Фонвизин с раздражением жаловался на человека, «коего и самая природа и все на свете законы сделали ниже меня и который, несмотря на то, хотел не только иметь надо мною преимущество, но еще и правит мною так, как обыкновенно правят честными людьми многие твари одинакой с ним породы»10. Е.Р.Дашкова так оценивала блестящее положение своего родственника А.Б.Куракина, «которому во всем доднесь счастие споспешествует: имя, чин, имение, дарование и место, где жительство имеет»11. Г.Р.Державин писал по поводу смерти А.И.Бибикова: «Сколь должно о лишении сожалеть всех честных, добродетельных. Богу, Монархине и отечеству своему верных, любезных и заслугу оказавших людей»12.

Естественно, подобный, разнообразный по своим социальным функциям эпистолярный материал требует особых методик анализа, собственного угла прочтения и интерпретации, учета расхождения ценностных ориентации авторов и их реальных жизненных интересов, степени их зависимости от господствующих сословных норм и догм официальной идеологии. Однако он позволяет выделить в системе ценностей дворянина стержневые понятия, которыми были богатство, состояние, верноподданнический долг, служение императору, полезность Отечеству, дворянская честь, имя, титул, социальный статус, чин, знатность, слава, известность, почет, власть, служебный успех. Этот набор социально-сословных ценностей, встречающийся в эпистолярных источниках, позволяет сформулировать побудительные мотивы государственной службы, а также цели и интересы, которые преследовали авторы писем, вступая" на служебное поприще, и условно объединить их в три группы. Во-первых, это материально-престижные интересы и потребности: земли, деньги в виде наград, жалования, пенсии, особняки, кареты, сервизы и т.д., т.е. средства для роскошной и блестящей жизни вельможи. Во-вторых, социально-сословные ценностные ориентации и нормы. Государственная служба вызывала у дворянина ощущение причастности к императорской власти, она являлась практической реализацией его принадлежности к правящему господствующему сословию. Служба была общепризнанным путем завоевания признания в «благородном» обществе через систему статусов, определяющих место дворянина в иерархии власти и почета. Социально-нравственные критерии оценки личности в дворянской среде и ее собственной самооценки делали государственную службу важнейшим средством самореализации. И наконец, в-третьих, официально-идеологические регуляторы поведения, успешно используемые абсолютистским государством, также выступали важным побудительным стимулом к императорской службе.

Перечисленные потребности, цели, стимулы являются обобщенной характеристикой императивно-контрольного механизма обращения дворянства к государственной службе, подчинение которому вовсе не исключало индивидуальную мотивацию. Материал эпистолярных источников позволяет, с одной стороны, детально

64

рассмотреть воздействие данного механизма на поведение представителей господствующего сословия, а с другой — выяснить наиболее типичные черты мотивационной сферы их сознания.

Большинство авторов писем (31 из 45) признают государственную службу важнейшим условием верноподданнической преданности, основной обязанностью дворянского сословия перед обществом. Юридически установленная повинность, заставляющая представителей господствующего класса подчиняться закону, после издания Манифеста о вольности дворянства стала превращаться во внутренне осознанный долг. Манифест, отменивший принудительную службу в канцелярии и армии, не освобождал от чувства гражданской ответственности. Сам акт дарования «всему Российскому благородному Дворянству вольность и свободу... службу продолжать» мотивировался тем, что «благородные мысли вкоренили в сердцах всех истинных России патриотов; беспредельную к Нам ревность и любовь, великое усердие и отменную к службе Нашей ревность, а по тому и не находим Мы той необходимости в принуждении к службе, какая до сего времени потребна была»13. Данные эпистолярных источников свидетельствуют, что в среде господствующего сословия была правильно понята основная направленность Манифеста о вольности дворянства. В одном из писем к И.И.Шувалову И.Г.Чернышев призывал: «Милости нашего Августейшаго Государя приводят всех в восторг ... Любезные дворяне, не злоупотребите этим милосердием и покажите вселенной, что если милостивый Монарх ваш снял с вас узы, тем не менее вы сами на век связуете себя другими, гораздо сильнейшими, узами верноподданическаго долга и признательности14.

Идея обязательности службы продолжала существовать в сознании представителей господствующего класса, но санкционировалась она теперь уже не приказом, а морально-этическими нормами, кодексом сословных добродетелей. У 10 авторов проанализированной переписки встречаются явно негативные оценки уклонения от службы. Так, М.И.Воронцов настойчиво писал путешествующему по Европе И.И.Шувалову: «...паче желаю, чтоб вы к будущей зиме в отечество приехали и по младости лет и талантах ваших основались здесь к пользе и службе ея императорского величества и любезного отечества»15. П.В.Завадовский просил принять «искренние уведомления» фельдмаршала П.А. Румянцева, который, будучи наместником киевским, черниговским и Новгород -северским, подолгу жил в имении Вишенки: «Бывши многие годы в ваших повелениях, нельзя мне не знать, что вы избираете уединение и жизнь деревенскую не ради выгод себе полезных, но чтобы удобнее в таком положении отправлять дела звания. Однако же есть всему толки и свое разумение, а потому и отзываются, будто требует долг и приличность бывать и в городе главном своей губернии»16. А Алексей Б.Куракин решительно советовал удалившемуся в саратовскую усадьбу Надеждино брату Александру Борисовичу: «...нам другого делать не остается, как повиноваться... и забыв себя и что себе сами должны, ехать и покинуть все дела, где двухсоттысячный убыток произойти может»17.

3-944 б5

Критерии оценки личности в дворянском обществе также основывались на признании императорской службы основной и наиболее почетной сферой приложения сил. Такие характеристики, как «государственный человек», «заслуженный человек»18, свидетельствовали о высоких с точки зрения автора нравственных качествах людей, которым они давались. Традиционные ценности дворянского сословия, в частности родовитость, нередко воспринимаются в переписке сквозь призму государственной службы. Если речь идет о знатности фамилии, то в качестве главного аргумента выдвигаются заслуги предков перед Отечеством и монархом. Само доказательство древности происхождения было необходимо для статусного самоутверждения личности в системе иерархии господствующего класса. А.А. Безбородько, способствуя производству своего зятя, писал: «Со стороны породы он может непостыдно везде явиться. Кроме что его фамилия происходит от давняго Польскаго шляхетства, она уже в Малороссии лет сто в чинах обращается»19. Сама принадлежность к господствующему классу становилась предлогом сословного гонора, особенно если дворянин занимал престижное положение в чиновной иерархии и удостаивался монаршей милости. Абсолютистское государство поддерживало существующие в среде дворянства нравственные критерии, которые были связаны со служебной сферой жизни господствующего класса. Говоря о правящем сословии, авторы писем добавляют титул «благородное», поскольку «во всякое время свойственно было, есть, да помощью Божиею и пребудет вечно Российскому дворянству отличаться качествами блистающими к Начальству»20.

В эпистолярных источниках понятия «государственная служба» и «служба императору» часто встречаются вместе и заменяют друг друга как тождественные для авторов писем. Подобное словоупотребление не является лишь автоматическим воспроизведением бюрократических штампов. В сознании представителей дворянского сословия образ монарха действительно был главным критерием, смыслом, стимулом государственной службы (см. Приложение, табл. 5). В привлеченной в работе переписке содержится 124 прямых заявления о высшей цели службы, которые принадлежат 27 авторам. Из них 22 в 86 случаях именно служение императору признают единственным содержанием своей гражданской жизни.

Все представления дворянства, связанные с этой сферой деятельности сословия, были проникнуты пафосом верноподданнической преданности. Отказ и уклонение от службы, «угодной государю», расценивались авторами писем как неуважение и даже измена престолу. Представителей господствующего сословия успех дела интересовал меньше, чем оценка императора. Реальные результаты службы еще не являлись показателем успешного исполнения должности, главным критерием которого считался положительный отзыв монарха. «Счастие зависит только от того, — писал российский полномочный министр в Турции Я.И.Булгаков А.А.Безбородко, — чтоб сия моя служба удостоилась высочайшаго

66

благословения»21. В переписке можно встретить несколько случаев гордых заявлений автора, способного отдать предпочтение верности монарху в ущерб интересам дела и службы.

Царское расположение, милостивый прием, личное приглашение ко двору, «своеручное» письмо были для представителей служащего дворянства самыми желанными наградами. Об этом свидетельствуют условно называемые альтернативные оценки, содержащиеся в эпистолярных источниках. Большинство авторов писем в создаваемых для яркой метафоры ситуациях, а иногда и в реальных случаях пожалование, выгодное место, доброе отношение начальника и покровителя, служебную карьеру в целом готовы променять на милость монарха. Главнокомандующий русскими войсками во время Семилетней войны С.Ф.Апраксин просьбу о повышении жалованья заканчивал словами: «...если сие не нанесет какой-либо Ея Императорскому Величеству неугодности. А если б то хотя малою меркою могло б причинить противность, то хочу лучше хотя совсем быть нищим, нежели Ея Величество тем прогневать»22. Алексей Б.Куракин сообщал брату, «что освободившееся место церемониймейстера ... по собственному Ея Величества соизволению, пожаловано Панину, который, как и в самом деле быть должно, больше всего собственным вспоминанием доволен»23. А Е.Р.Дашкова признавалась отцу: «Накануне Екатеринина дня Ея Величество, при очень милостивом своеручном письме, изволила мне прислать брильянтовой перстень с ея портретом под брилиянтом же вместо стекла; но как камень ни драгоценен, но портрет в нем включенной и лестное ея письмо сто крат драгоценнее мне»24.

Авторы писем с трепетом ждут известий от императрицы, ее реакции на донесение, рапорт. Настоятельно просят у приближенных сообщить о высочайших настроениях. Часто настаивают именно на дословном прочтении посланий и усиленно добиваются беспосредственного доступа к престолу, чтобы лично доложить о результатах исполнения воли монархини.

Точное следование желаниям, намерениям, указам императрицы составляло для представителей господствующего сословия главный смысл службы. На уровне обыденного сознания законом являлась «высокая воля Ея Императорского Величества», а законопослушанием — исполнение ее «ничего не разбирая» и «не щадя сил и самой жизни»25. Назначение монархом на должность расценивалось как знак высочайшего благоволения и доверенности. Нередко в эпистолярных источниках внимание акцентируется на особой почетности и ответственности именно порученной службы. Не случайно набор качеств образцового чиновника включал исполнительность, послушание, ревностное и преданное исполнение должности. Бюрократическому аппарату самодержавия нужны были, по мнению З.Г.Чернышева, такие люди, которые «прилежностию в делах совершенно соответствовали намерению Ея Величества»26.

Очевидно, что образ монарха был актуален для дворянства в первую очередь как для служилого сословия. Имя императора

з* 67

встречается в эпистолярных источниках преимущественно в связи с этой областью социальной жизни господствующего класса. В представлениях авторов писем не только служба императору и государственная служба тождественны, но и понятия «государь»— «государство»—«Отечество» являлись синонимами. Эпистолярные источники воссоздают наглядную картину поглощения государства личностью самодержца в сознании дворянства. Служение Отечеству принимает вид культа царственной особы, империя понимается как вотчина монарха, государственный интерес — это интерес и личные притязания императора, закон — его воля, дворяне — слуги, частная и семейная жизнь венценосного правителя по своему влиянию вырастает в факт политической важности для страны, его личные симпатии определяют состав политически господствующей элиты. Из 45 авторов привлеченного к работе комплекса писем 39, как правило, связывают события внутри- и внешнеполитической жизни России с именем монарха. Объем информации, посвященной деятельности императора как главы государства, не уступает в количественном отношении сведениям о местопребывании, отдыхе, здоровье монарха, жизни царской фамилии. Типичным было начало письма Д.И.Фонвизина к Я.И.Булгакову: «Дружеское письмо ваше, милостивый государь мой Яков Иванович, я получил и за уведомление о разрешении от бремени ее высочества приношу мою благодарность. Позвольте поздравить и вас, как россиянина, с сим благополучным происшествием для отечества нашего»^7.

Характерное для средневекового сознания стремление к персонификации общественных связей было присуще и мировосприятию российского дворянина второй половины XVIII в., что отчасти объясняет причину слияния образа монарха и империи в представлениях авторов писем. Однако подобная персонификация государственной власти объясняет и другую, противоречиво связанную с первой черту умонастроения дворянского сословия. За фигурой монарха, заслонившей собой государство, терялась конкретная личность. Преклонение господствующего класса перед венценосным саном, престолом, верховной властью в образе императора вовсе не требовало индивидуального отношения к нему. Имя монарха, употребляемое вместе с такими понятиями как «государство», «отечество», «держава», «служба», встречается в стереотипных фразах-символах: «слава Ея Величества и польза государственная», «благословенная Ея императорского Величества держава», «усердие к Государыне и империи», «вседражайшее Ея Императорского Величества здравие», от которого зависит «общее всей империи благополучие». Даже в сознании приближенных императора образ носителя верховной власти и конкретная личность были разъединены. В этой на первый взгляд парадоксальной черте политического мышления проявляется традиционный монархизм российского дворянства, для которого идея самодержавия была выше идеи самодержца, его личности и даже его жизни.

Для отдельного представителя господствующего класса отношения дворянин — государство также сводились к отношениям

68

дворянин — император. Эпистолярные источники содержат материал, свидетельствующий об осознании авторами писем своей личной зависимости от монарха. Расположение императора к представителю господствующего сословия определяло не только его служебную карьеру, но и всю судьбу. В переписке неоднократно признавалось, что благоденствие всего населения империи, и дворянства, и отдельного человека, находится в руках государя. Дворянин, включенный в чиновничье-бюрократическую иерархию, был лично предан императору и приносил чувство благодарности за все привилегии и награды, дарованные ему щедрой рукой монарха. «Новый пензенский вице-губернатор к вам отправился, — писал Алексей Б.Куракин брату, — здесь он был для принесения благодарности Ея Величеству за его к месту определение»28.

Мнение императора являлось важнейшим критерием положения дворянина в обществе. Ее Величество «о своем всегдашнем уважении к особе Петра Васильевича подтвердила, — писал А.А.Безбородко по поводу П.В.Завадовского. — Имя его здесь всеми произносится уже без боязни, с которою прежде назвать его остерегались»29. Не случайно 25% всей информации о светской среде, содержащейся в письмах, посвящено взаимоотношениям современников автора и монарха. В эпистолярных источниках подробно перечисляются представители высших кругов, пользующиеся расположением императрицы и обойденные ее милостью;

приводятся отзывы государыни о том или ином подданном, детально комментируются приемы при дворе. Не только в дружеской интимной переписке, но и в письмах к вельможам и даже в посланиях на высочайшее имя признается, что благоволение императрицы — главная защита от гонений, большая сила, чем закон на стороне автора, и более того — залог успеха даже для неправого человека. Во время препирательств с генерал-прокурором А.А. Вяземским по поводу оклада директора Академии наук Е.Р.Дашкова писала Екатерине II: «Смею просить Ваше Величество, дайте полную свободу Вашему великодушию в отношении меня, и я вполне уверена, что тогда мне окажут полную справедливость и даже впредь будут защищать от проявлений незаслуженнаго мною гонения»30.

Большой удельный вес среди авторов писем представителей высшего должностного дворянства может создать впечатление, что личную зависимость от монарха ощущала лишь политическая элита. Действительно, непосредственная близость к трону усиливала влияние личности императора на судьбы чиновничьей аристократии. Однако, на мой взгляд, отношения придворной среды и самодержца наиболее ярко и рельефно раскрывают сущность социально-психологических связей между господствующим сословием и монархом. Авторы писем, стоящие на более низких ступенях чиновной иерархии, также считали себя личными подданными императора. Играющий большую роль в их гражданской жизни начальник по службе выступал в первую очередь как носитель воли монарха, его посредник. Показательно, что высокомерный снобизм крупных сановников вызывал раздражение и негодование

69

в среде массы дворянства, так как эти качества были следствием монополии на беспосредственное обращение к императору, препятствием на пути к престолу, куда имеет право получить доступ любой представитель благородного сословия на том основании, что «я сын Отечества, и потому, что я дворянин, и потому, что уже отличный чин и орден имею»31. Вассалами монарха осознавало себя все чиновное, служащее дворянство, зависимое от самодержавной власти и являющееся главной социальной базой абсолютизма в среде господствующего сословия.

Упоминаемые в переписке социально-политические события, связанные с именем монарха, можно условно объединить в несколько тематических групп. Сопоставление оценочных реакций авторов писем на данные явления социальной действительности позволило выяснить преобладающее эмоциональное отношение представителей господствующего сословия к императорской власти. Для наглядности представим результаты анализа эпистолярных источников в виде таблицы.

Спектр доминирующих эмоционально-оценочных реакций дворянина на образ императора

Смысловые группы и подгруппы

Монарх, монархия, самодержавие

Эмоционально-оценочные реакции

уважение почтение преклонение благоговение

уважение

почтение

преклонение

благоговение

послушание

покорность

волнение беспокойство

Император и служебная карьера, личные интересы автора

• воля императора

• доклад императору

• мнение императора

уважение

почтение

преклонение

благоговение

доверие

вера

награда императора

желание

стремление

счастье

желание

стремление

счастье

• доступ к императору

70

Смысловые группы и подгруппы Эмоционально-оценочные реакции • недовольство императора покорность послушание боязнь испуг страх паника Император и дворянское общество, приближенные императора недовольство раздражение возмущение негодование Индивидуальная жизнь императора и царской фамилии интерес внимание

Очевидно, что традиционно сложившаяся социально-психологическая связь монарха и дворянства регулировалась не добровольно принятым законом, целесообразность которого глубоко осознана, а чувствами:

чувством безоговорочного уважения и преклонения перед авторитетом самодержавия,

чувством не подвергаемого сомнению личного доверия царской власти,

чувством покорности воле императора

и, наконец, чувством страха.

Причем сила проявления того или иного чувства по шкале эмоциональных реакций, как правило, была наибольшей, что свидетельствует об особой актуальности образа монарха в жизни авторов писем.

Уподобление самодержца Богу, обращение к императрице как «Матери Отечества» являлось непосредственным словесным выражением в эпистолярных источниках благоговения представителей господствующего сословия перед монархом. Подобострастие, безудержная лесть и раболепие всецело были присущи взаимоотношениям императора и подданных. Даже после распоряжения Екатерины II, избавляющего дворян от унизительной обязанности в обращениях к верховной власти именоваться «рабами», определение «верный раб и слуга» не исчезает из переписки.

Глубоко вошедший в сознание господствующего сословия традиционный образ верноподданного предполагал смирение перед неоспоримым правом монарха распоряжаться его судьбой, карать или миловать. Большинство авторов писем наиболее разумным и достойным отношением к потере милости императора признают терпение и покорность, «...не могу преминуть засвидетельствовать вам мое удовольствие, — писал М.И.Воронцов племяннику, — что вы, получа сию неожидаемую и для вас и для меня неприятную ведомость, с терпением и повиновением воле Ея И[мператорского] В[еличества] себя подвергли»32.

Идеал верноподданнической преданности, образцового послушания и преклонения перед Богом установленной властью был ничем иным, как прикрытым стандартными фразами придворным низкопоклонством. Боязливая покорность и терпение ставили жизнь дворянина под контроль самодержавной власти, атрофиро-

71

вали его волю. Одна мысль о возможности неповиновения могла повлечь за собой крах карьеры. «Храни Бог от поездки отговариваться, — писал П.В.Завадовский П.А. Румянцеву, — весьма неугодно будет государыне»33. Невыполненный приказ монарха, за которым могло последовать его недовольство, а может быть и гнев, вселял страх в души подданных. Тайный советник И.В.Страхов писал о князе А.А.Прозоровском, который на балу у посетившего Москву императора Павла I имел «такой робкий вид, что не можно было смотреть на него без сожаления»34, и о князе С.Ф.Голицыне, которому «Государь изволил недавно на вахт-параде сказать то, от чего у него колени затряслись»35. Даже иллюзорная возможность охлаждения монарха, лживый слух о потере его расположения воспринимался с большой тревогой.

Страх, подчинение, терпение предполагают понимание зависимого, рабского положения и, следовательно, содержат в себе зерно будущего недовольства. Однако у большинства авторов писем это внутреннее противоречие снималось одновременным существованием в их сознании глубокого доверия к императорской власти и искреннего преклонения перед ней, что являлось препятствием и даже блокадой росту чувства независимости. В беспредельной преданности они видели не тяжкую необходимость, а образцовую добродетель благодарного подданного.

На уровне обыденного сознания, черты которого и отразились в первую очередь в переписке, дворянство мало задумывалось над деспотической сущностью российского абсолютизма. Показательны в этом отношении письма М.М.Щербатова, где практически нет ни одного негативного высказывания в адрес Екатерины II и ее правления. В его же знаменитом произведении «О повреждении нравов в России» правнук историка насчитал 50 проявлений недовольства по поводу монарха36. Пример Щербатова не единственный. Аналогичную разницу в отношении к императрице можно проследить у Державина — поэта, смеющего и «истину царям с улыбкой говорить»37 и Державина — правительственного чиновника, который без тени неодобрения сообщал Н.А-Львову:

«Кн[язь] А.А.Вяз[емский] изготовил-было для статских весьма великолепную перемену ... но Государыне не понравилось, и отдали, сказывают, с неудовольствием назад»38. Из 48 упоминаний и оценочных высказываний по поводу монарха, встречающихся в привлеченных к работе письмах Д.И.Фонвизина, автора «Рассуждения о непременных государственных законах» и «Рассуждения о истре-бившейся в России совсем всякой форме государственного правления и оттого о зыблемом состоянии как империи, так и самих государей»39, лишь 11 содержат завуалированную негативную оценку неограниченной власти Екатерины II. Большинство размышляющих на страницах публицистических произведений о сущности самодержавия дворянских писателей в повседневной практике, отразившейся в письмах, не испытывали негодования по поводу «просвещенного деспотизма»40, а видели в нем неотъемлемую черту государственного устройства.

72

Непререкаемый авторитет монархической власти окрашивал собой все политическое мировоззрение российского дворянства, которое особенно ярко проявлялось в оценке событий Великой французской революции. Наибольшее впечатление на авторов писем произвела судьба короля Франции. В ликвидации монархии они увидели «несчастье и великую беду», преддверие краха всего государства. В эпистолярных источниках встречаются лишь исключительно негативные, полные единодушного возмущения определения «безумных, очумившихся безбожных цареубийц-французов».

Итак, сущность восприятия образа императора представителями господствующего класса может быть в целом охарактеризована как зависимость сознания каждого дворянина от монарха, олицетворявшего собой верховную власть. В представлениях авторов писем об абсолютистской империи и самодержце следует видеть не просто результат влияния того или иного социального института на сознание дворянского сословия. Отношение к государственной власти и отношение к собственной социальной группе, сословию являются взаимосвязанными параметрами, определяющими политическое мышление общности, специфическими характеристиками ее социально-психологического облика. Образ императора, проблемы императорской службы и жизни дворянских кругов составили основной объем информации в переписке господствующего класса и оказались постоянно пересекающимися, часто сливающимися в одну доминирующую тему сюжетами эпистолярных источников. Сами понятия «император», «империя», «императорская служба» и «дворянство» были тесно связаны и представляли собой базовые понятия политического мышления господствующего класса. У 12 авторов можно встретить разделение всего социально значимого, по их мнению, населения страны на подданных (т.е. дворянство) и верховную власть (т.е. императора).

Восприятие господствующим сословием образа монарха неизбежно должно было оказать влияние на самосознание дворянства, т.е. степень осознания общности интересов и целей, глубину понимания необходимости действий, направленных на их реализацию и защиту, содержание представлений о социальной сущности своего сословия.

Уже отмечалось, что важнейшая сфера жизнедеятельности дворянства, определяющая его основные потребности, интересы, ценностные ориентации, замыкалась на императорской службе. Всепоглощающая идея верноподданнической обязанности затмевала собой собственно сословные цели, препятствовала формированию политической культуры дворянства. Показательно, что в эпистолярных источниках количество сведений о жизни светских кругов уступает, как правило, объему материала о тех или иных сторонах деятельности правительственного аппарата самодержавной России и верховной власти в лице монарха. Причем от 65 до 95% данных о господствующем сословии, содержащихся в переписке, посвящено опять-таки императорской службе современников. Подобное соотношение информации само по себе уже говорит о социально-

73

политической ориентации авторов писем на власть и образ государя, а не на интересы собственного сословия.

В эпистолярных источниках не встречается прямых оценок социальной роли дворянства. На уровне повседневной практики эти проблемы мало волновали авторов писем. Однако наиболее распространенные критерии положения личности в системе иерархии господствующего класса, целиком относящиеся к области верноподданнической службы и вытеснившие на второй план традиционное, специфически сословное подтверждение социальной значимости — древность рода, знатность происхождения, свидетельствуют о том, что большинство авторов писем отводили дворянству миссию слуги царя и Отечества. Сословный интерес был в сознании господствующего класса подчинен и растворен в государственном. Не случайно в привлеченном к работе комплексе эпистолярных источников практически нет информации о сословной выборной деятельности, зато императорской службе уделено основное внимание.

Корпоративная гордость благородного сословия состояла в приобщении к верховной власти и близости к трону. Авторы писем не противопоставляют привилегированное положение господствующего класса, его политические прерогативы абсолютизму самодержавного правления. Напротив, свойственную дворянскому мировоззрению врожденную исключительность они целиком подчиняют монархической идее. Неограниченная власть императора и беспрекословное послушание подданных придавали почетному праву занимать высшие посты в бюрократическом аппарате и армии оттенок долга перед троном. Приобщение к государственной власти было лишь иллюзией покорно исполняющих волю монарха правительственных чиновников. Нормативное чувство благодарности каждого дворянина государю низводило социальную элитарность «благородного» сословия до милостивого дара щедрой руки императора. Отсутствие реальной политической силы, способной оспорить монополию дворянства на привилегированное положение в обществе, исключало не только необходимость защиты своих сословных интересов, но даже ясное понимание их.

Таким образом, самодовлеющая ценность верноподданнической службы чиновного дворянства и осознание каждым представителем господствующего сословия личной зависимости от монарха являлись препятствием развитию корпоративного единства. Политическая инфантильность дворянства создавала социально-психологическую почву для высокой степени доверия официальной идеологии41.

Духовная власть самодержавия над личностью дворянина, оставлявшего решение многих социальных вопросов абсолютистскому государству, требовала следования нормативной схеме поведения и мысли. Уже в Манифесте о вольности дворянства в 1762 г. была четко сформулирована основная политическая функция господствующего сословия: «Мы надеемся, что все благородное Российское Дворянство ... по своей к нам всеподданнической верности и усердию побуждены будут не удаляться, ниже укрываться от

74

службы, но с ревностию и желанием в оную вступать»42. Развернутая же характеристика угодного абсолютистскому государству сконструированного по заданному образцу типа личности дворянина дана в книге «О должностях человека и гражданина»43. Первая «должность сына отечества» состоит в том, чтобы «не говорить и не делать ничего предосудительного в рассуждении правительства», «повиновение есть вторая должность сына отечества», «упование на прозорливость и праводушие правителей есть третья должность сына отечества», исполнение того, что требует начальство, есть «четвертая должность сына отечества»44.

В процессе сравнительного текстологического анализа эпистолярного материала, где речь идет о делах императорской службы, образе монарха, предназначении дворянского сословия, общепринятых морально-этических оценках личности и т.п., с формулировками царских указов, рескриптов, посланий было обнаружено буквальное сходство стереотипных фраз, полное совпадение стиля. Ориентация на приспособление к заданной самодержавным государством социальной роли, ограниченная духовная автономия, высокая степень внушаемости характеризуют преобладающий социально-психологический тип дворянина как экстравертную личность, опирающуюся на внешние критерии самооценки.

Однако целенаправленное и результативное воздействие «присяжных» догм на сознание господствующего сословия не означало непосредственной зависимости ценностных ориентации дворянина от официозных идеалов. За строгим следованием догмам правительственной идеологии стояло не столько автоматическое повторение внушенных штампов, сколько ясно осознаваемое стремление продемонстрировать приверженность господствующим социальным идеалам. Детальный анализ социальных функций эпистолярных источников, отношений автора и адресата, а также условий ведения переписки, где встречаются запрограммированные высказывания, проникнутые пафосом государственности, позволяет отнести их к так называемым «вербализированным» ценностным ориентациям. Объединим в таблицу все случаи, когда в отобранном для работы комплексе эпистолярных источников встречаются такие понятия, как «служба государыне и отечеству», «верноподданнический долг Ее Императорскому Величеству», «интересы державы и монархии», «ревностное и преданное исполнение должности» и т.п. (см. Приложение, табл. 5—6).

Очевидно, соотношение различных по своим социальным функциям видов эпистолярного материала, где авторы прямо говорят о своих патриотических устремлениях и идеалах, неравноценно. При сопоставлении целей и обстоятельств переписки, а также взаимоотношений автора и адресата оказалось, что наибольшее количество понятий, тождественных по своему значению догмам официальной идеологии, встречается в письмах, оказывающих целенаправленное эмоциональное воздействие на адресата и рассчитанных на непосредственный эффект и действенную ответную реакцию. Высокопарная речь выполняла вполне конкретную функцию — продемонстрировать соответствие системы ценностных

75

ориентации автора социальной роли, которую задавала ему самодержавная власть.

Однако в подобном идеологическом конформизме представителей господствующего класса следует видеть не столько циничную демагогию и хитроумную уловку правительственных чиновников, стремящихся достичь выгод служебной карьеры, сколько проявление расчлененности мотивационной сферы авторов писем45. Для сознания дворянина было характерно определенное расхождение между идеалами, убеждениями, «вербализированными» ценностями, формируемыми под воздействием официальной идеологии и господствующего общественного мнения, с одной стороны, и жизненными потребностями, интересами, реальным повседневным поведением — с другой.

Данные переписки о государственной службе можно условно разделить на две далеко не равные в количественном отношении тематические группы: вопросы служебной карьеры, которым авторы писем уделяют основное внимание, и сведения о действительных результатах исполнения должности, составляющие лишь 3— 10 % всей информации эпистолярных источников о гражданской жизни чиновного дворянства. Достаточно перечислить индикаторы, определяющие содержание важнейших категорий контент-анализа (сюжетных линий переписки), чтобы наглядно убедиться в ориентации сознания представителей господствующего сословия на интересы служебной карьеры (см. Приложение, табл. 7).

Преобладающие эмоционально-оценочные реакции свидетельствуют, что все события, связанные со служебной карьерой, переживались авторами писем очень остро и болезненно. В борьбе за свое преуспевание они проявляли целеустремленность, страстную заинтересованность и поразительную эгоистичность. Стремление к служебному успеху и его выгодам отодвигало на задний план интересы дела. Переписка содержит немного отрывочных сведений о том, чем же реально занималось на службе дворянство, какие вопросы решал государственный чиновник, как совершенствовалось российское военное искусство, какие позиции занимал царский двор в системе международных отношений. Подобная информация отложилась в других видах источников, начиная от официальных бумаг и заканчивая мемуарами полководцев. В переписке, этой своеобразной хронике повседневной жизни, запечатлелись прежде всего упорная борьба за карьеру и цинично-индифферентное отношение к действительным итогам службы. 14 из 45 авторов привлеченного к работе эпистолярного комплекса уныло сетуют на однообразие и скуку или с раздражением говорят об обилии дел и многотрудности обязанностей «государственного человека». «Бог и честные люди тому свидетели, что я веду жизнь в некотором отношении хуже каторжных, ибо для сих последних назначены по крайней мере в календаре дни, в кои от публичных работ дается им свобода»46, — жаловался Я.И.Булгакову Д.И.Фонвизин. А Алексей Б.Куракин вообще решительно заявлял о перспективах новой должности в чиновничье-бюрократическом аппарате: «...все

76

меры употреблю, чтоб от оной избавиться: многотрудность и скучность дел к сему меня влечет»47.

Интересны в этом отношении письма А.С.Шишкова, которые отвлекали автора, выпускника Морского кадетского корпуса, от тягот службы офицера. Так, в одном из посланий он в полном отчаянии восклицает: «...я ...должен находить себя несколько месяцев заключенным на маленьком суденышке, быть на пространном море игрою сердитых ветров, не видеть ничего кроме ярых волн и угрюмых небес, трудиться непрестанно почти без отдохновения, терпеть всякое беспокойство, дождь, холод, бессонницу, и напоследок ежеминутно опасаться погибели»48.

Выбор места службы представителями господствующего класса также нередко отличался прагматизмом. Место служебной деятельности оценивалось авторами писем с точки зрения почетности; перспективности; материальных выгод; денежных, моральных, эмоциональных и т.д. затрат. В соответствии с этими критериями наиболее оживленные положительные реакции вызывали у них престижные, открывающие возможности дальнейшего продвижения по службе «нескучные и приятные» должности с высоким доходом, и, естественно, резко негативные оценки давались служебным местам, требующим напряженной работы и больших расходов (см. Приложение, табл. 8).

Ярко выраженная ориентация авторов писем на служебную карьеру проявилась в интересах, которыми они руководствовались в своем отношении к военной и статской службе. Традиционно выражающее доблесть и славу дворянства военное поприще продолжало оставаться в глазах современников наиболее достойным занятием представителей господствующего класса. Е.Р.Дашкова писала английскому ученому Робертсону, ректору Эдинбургского университета, что «военно-служебная карьера ... считается самой почетной в России»49. Однако преклонение перед чином и погоня за служебными выгодами разрушали эту исконную иерархию ценностей. В эпистолярных источниках отразились случаи перехода с военной службы на гражданскую ради повышения статуса, который этот переход гарантировал. Успех служебной карьеры — основной закон, которому подчинялись все устремления правительственной бюрократии, уравнивая в правах службу шпагой и службу пером и превращая их в единую сферу деятельности российского чиновного дворянства.

Эпистолярные источники содержат многочисленные данные об осторожном, конъюнктурном уклонении представителей господствующего сословия от исполнения должности при одновременном сохранении выгод, которые предоставляла карьера. Эта гедонистическая позиция в отношении к государственной службе прекрасно реализовывалась во временном пребывании в имении и поездках за границу. Большинство авторов писем выражает страстную заинтересованность в получении отпуска. Однако для достижения желанной цели ссылаются на запущенность поместного хозяйства, слабость здоровья, усталость. Никто из них ни разу не упомянул о законном праве добровольности государственной

77

службы, сформулированном в Манифесте о вольности дворянства или Жалованной грамоте. Авторы писем предпочитали выпрашивать милость монарха или его посредников в лице начальства, а не пользоваться своей важнейшей сословной привилегией. Известное равнодушие к делу императорской службы вовсе не означало для них решительного отказа от борьбы за место в бюрократической иерархии правительственных чиновников.

Анализ эпистолярного материала, таким образом, позволяет сделать вывод, что помимо высоких идей преданности монарху и Отечеству, дворянство в своем приобщении к государственной службе было движимо интересами реальных сословно-престижных и материальных выгод. Бескорыстное служение должно поощряться—в правильности и законности этой парадоксальной формулы были глубоко убеждены все авторы писем, хотя в различном по своим функциям эпистолярном материале выражали свое мнение неоднозначно (см. Приложение, табл. 9).

Рекомендации подчиненным содержат прямые заявления о том, что «ни какая общественная служба не может обойтись без ... отличия»50, которые используются в качестве аргументов при просьбе «исходатайствовать награду», «дабы ... верных и неколеблющихся одобрить»51 к их «вящему усердию»52. Соответственно послания крупных чиновников, стимулирующие к ревностной службе, предполагали не только убеждения в духе догм официальной идеологии, но и реальные обещания пожалований, поскольку «всяк трудящийся, знав, что труды его без примечания начальника не останутся, сугубыя получает силы к исполнению своея должности»53. И в письмах к вышестоящим по служебной лестнице, и в дружеской интимной переписке авторы нередко проговариваются, что служба без уверенности в награде, лишь ради высокой цели пользы государства и интересов монарха — жертва со стороны дворянина. Переживая «оскорбительные неприятности» «со стороны Генерал-Прокурора»54 А.А. Вяземского, Е.РДашкова осмелилась заявить: «Ея Величеству угодно было поручить мне управление Академиею, и вот на меня сыплются придирки... мне не предстоит никакой выгоды, или награды, кроме разве исполнения воли Ея Величества. Я бы скорее желала, чтобы Государыня не почтила меня такою должностию»55.

Авторы писем очень ревностно относились к размеру и характеру положенной им награды и крайне болезненно реагировали на малейшее ее несоответствие их статусу в системе чиновной иерархии, весомости заслуги и престижности поощрения современников. Любая несправедливость с точки зрения представителей господствующего класса «при раздавании милостей и мест»56 повергала их в уныние. Привлеченная к работе переписка содержит неоднократно с горечью и обидой высказываемые намерения о демонстративном уходе с государственной службы. Подобные заявления подтверждают, что поощрение было необходимым для чиновного дворянства условием исполнения должности, без которого служба теряла всякий смысл. Самодержавие целенаправленно использовало этот мощный рычаг «приохочивания» господствующего

78

класса к императорской службе, видя в нем движущую силу деятельности всего бюрократического аппарата империи.

Поощрение, символизирующее успешную служебную карьеру, являлось набором реальных благ, к обладанию которыми столь одержимо стремилось чиновное дворянство. Анализ конкретного содержания понятия «награда» дает возможность выяснить интересы и потребности, удовлетворяемые авторами писем через государственную службу, а также господствующую систему ценностей, на основании которой они делали вывод о служебном успехе, внутренние побудительные стимулы, мобилизирующие всю деятельность дворянина и заставляющие его включаться в изнурительную борьбу за карьеру. Все воздаяния за государственную службу, которые упоминаются в избранном для работы комплексе эпистолярных источников, можно условно разделить на реальные, осязаемые материальные ценности (земли, деревни, души, деньги в виде награждений, жалования, пенсий), символы сословно-статусного престижа (ранги, чины, должности, титулы, ордена, ленты, личное внимание монарха — своеручное письмо, приглашение ко двору), а также дорогостоящие знаки отличий и императорской милости (драгоценные кольца, табакерки, шпаги, сервизы).

Данные о пожалованиях содержатся в поздравлениях, рекомендациях, прошениях и подробных росписях награжденных, которые являлись неотъемлемым элементом дружеской переписки, информирующей адресата о событиях светской жизни. Если в прошениях авторы обнаруживают равную заинтересованность и в материально-денежном поощрении, и в знаках сословно-статусиых отличий, то в росписях награжденных, поздравлениях и рекомендациях, как правило, внимание акцентируется на изменении позиций современников в системе бюрократической иерархии. Сведения о земельных и денежных награждениях встречаются в вереписке в связи с известиями о повышении статуса правительственных чиновников. Авторы редко упоминают исключительно об материальных выгодах успешной служебной карьеры, которые теряли свое значение в глазах современников без продвижения по бюрократической лестнице. Показательно, что реальное содержание чиновного поощрения практически совпадало с общепринятыми критериями благополучия служащего дворянина и показателями его положения в системе сословно-статусной иерархии и предполагало прежде всего чин, титул, имение, жалование, должность, орден, рекомендации влиятельных лиц и их поддержку. Преобладающие эмоционально-оценочные реакции не позволяют выделить наиболее желаемые для представителей господствующего класса пожалования. Сам факт объединения их в одно понятие «награда» свидетельствовал о большой привлекательности для авторов писем всех видов служебного поощрения, ценность которых измерялась не реальной денежной стоимостью, а степенью сословной престижности.

Таким образом, весь смысл служебной карьеры, которая определяла основные интересы и потребности дворянина, включенного

79

в разросшийся аппарат империи, сводился к борьбе за сословно-статусную репутацию. Не останавливаясь сейчас на связи сознания дворянства и восприятия авторами писем представителей других социальных групп, проанализируем влияние данной ориентации господствующего класса на внутрисословные связи и отношения.

Характеризующей чертой статусного мышления является особая ценность чина, ранга, должности, титула во всех сферах жизни сословия и в первую очередь в области службы (см. Приложение, табл. 10). В сознании представителей господствующего класса чин далеко превзошел свое узкое значение, определяющее место дворянина в системе бюрократической иерархии, и превратился в универсальный критерий оценки многих социальных явлений57. Пожалование, пенсия, столовые деньги должны были соответствовать не столько заслугам дворянина, сколько его служебному статусу. 25 авторов писем из 45 в качестве главного аргумента, подтверждающего оправданность просьбы о награждении, выдвигают правительственные поощрения равных им по чину и положению. «Исполняя мой долг, когда бы я произвел и наивеличайшие отечеству услуги, то и тогда бы я ничего в награду себе просить не отважился, — писал Г.Р.Державин входящему в силу Г.А.Потемкину, — но ежели были со мной в одной комиссии Маврин, Собакин и Горчаков и получили ныне за труды свои высочайшую милость, то я нахожу себя пред ними обиженным.... Для чего я обижен пред ровными мне?»50

Чин для служащего дворянина был символом принадлежности к правящему сословию, мерой сосредоточенной в его руках власти, реальным подтверждением превосходства над теми, «которых отцы и предки во весь свой век чинов не имели и родились служить, а не господствовать»59. Вся использованная в работе переписка между представителями высшего должностного дворянства содержит настоятельные просьбы о чиновном производстве подчиненных, что в известной степени укрепляло служебные позиции авторов писем и расширяло сферу их влияния. Неслучайно П.В.Завадовский, желая продемонстрировать рост власти Г.А.Потемкина, писал П.А.Румянцеву: «...флот весь того края ему препоручен, с правом производить чины до полковника, и ничем сия честь ныне не зависит от коллегии адмиралтейской»60.

Авторитет чина потеснил в сознании представителей бюрократической системы даже высокое звание российского дворянина. В большей части встречающихся в переписке упоминаний о господствующем сословии дворянство определяется через официальную формально-юридическую иерархию социальной структуры империи, объединяющее понятие «благородное сословие» дробится шкалой бюрократических статусов. Авторы писем выделяют в среде дворянства нижние чины и 5 первых чинов; имея в виду господствующий класс как целое, они пишут «о всех чинах» или о «всяких званиях»61. Наиболее достойная часть господствующего сословия сливалась в сознании его представителей с кастой правительственной бюрократии, оставляя вне социальной значимости мелкое чиновное дворянство. В эпистолярных источниках есть

80

сведения, что чин расценивался авторами писем как одно из главных достояний рода, фамильная гордость и ценность, гарантия преуспевания и стабильности положения дворянской династии. Не случайно П.В.Завадовский писал о росте социального капитала семьи графа А-Н.Зубова, за одного из сыновей которого «помолвлена дочь князя А.А. Вяземского и пожалована фрейлиною. Легко может быть, что чин генерал-прокурора опять не выйдет из рода»62.

Власть чина над умами представителей господствующего класса не только установила критерий оценки всех явлений гражданской жизни дворянства, не только подчинила бюрократическим ценностям сословное самосознание, но и определила ведущий ориентир отношения к человеческой личности в светской среде. Сопоставление различных оценочных высказываний, встречающихся в эпистолярных источниках, по адресу правительственных чиновников позволяет воссоздать набор нормативных качеств служащего дворянина. Их можно условно объединить в две группы:

черты ревностного слуги царя и Отечества, задаваемые официальной идеологией и сводящиеся к исправности, усердию, покорности, и социально-нравственные добродетели, гарантом которых являлся определенный статус. Эти качества часто служили аргументом в рекомендациях и просьбах о награждении и предполагали способность «заставить почитать чин», достойно «нести» пожалованный статус, «доставить блеск» месту, должности я ремеслу, а также благородный порыв к обладанию знаками сословного престижа. Кодекс служащего дворянина одобрял честолюбие и тщеславие. Авторы писем под этими качествами понимали стремления «приобрести честь и славу»63 и «придать большую знать своей карьере»64. Честолюбие, как наиболее достойный и уважаемый стимул борьбы за успешную служебную карьеру, противопоставлялось узкоматериальным корыстным побуждениям, жадности и предпочтению богатства статусу.

Чин, важнейшая сословная ценность, санкционированная верховной властью, был не только визитной карточкой служащего дворянина, показателем социальной состоятельности, но я определенной гарантией общечеловеческих достоинств его обладателя. В сознании многих авторов писем бюрократическая иерархия совпадала со шкалой морально-этических оценок личности. Место дворянина в слепой системе чинов становилось универсальной, исчерпывающей характеристикой его личности65 — и в области сословно-статусных отношений, и в сфере межличностных связей. Набор качеств, определяющих личность военачальника, сенатора, канцлера, сопоставим и часто во многом идентичен оценкам, которые авторы писем дают близким родственникам, соседям, избранникам своих знакомых и т.д. В 75% отзывов, встречающихся в привлеченном к работе эпистолярном комплексе, основное внимание акцентируется на статусе личности. Для наглядности приведем две характеристики:

81

соседа, общего знакомого автора и адресата, у членов его семьи иного должностного лица «Барон Алексей Иванович Васильев помолвил дочь свою фрейлину за генерал-майора князя Долгорукова, племянника князя Владимира Сергеевича и который был здесь комендантом, а теперь наместником присутствует в Военной Коллегии»"6.

«Новый у нас полициймейстер, ошс)ат Каверин, который женат на побочной дочери Корсакова, из бойких, с крестом и в чине полковника, рекомендованный Новгородским» .

Выяснение статуса дворянина было основным условием «узнавания» современника, которое сразу же снимало напряженную для сознания «неустановленность личности». Место в системе бюрократической иерархии и сословные связи дворянина определяли его положение в светской среде. Уважение к чину требовало строгого соблюдения статусной субординации и иерархии отношений. «Господь да дарует нам субординацию, мать дисциплины, оная же мать победы! — писал А-В.Суворов. — 1-е. Чины должны почитаться»68. Для рекомендательного письма было достаточно следующей формулировки: «...он желает от меня быть препорученным Вашему призрению, я честь имею того к нему у Вас испросить, не сомневаясь, что и без того Ваше Превосходительство сохранили бы аттенцию к его чину и заслугам»69. За изменением статуса дворянина, повышением в чине или, напротив, зигзагами и неудачами служебной карьеры неизбежно следовала переоценка его личности современниками. Подробные росписи награжденных с детальным указанием орденов, лент, должностей, титулов, денежных сумм и т.д., встречающиеся в переписке 34 авторов из 45, не просто удовлетворяли любопытство адресата, а служили для него лаконичной, но содержательной картиной расстановки сил в бюрократической иерархии и своеобразным руководством для выбора линии поведения и тактики отношений.

Зависимость от общественного мнения и доверие официальной идеологии, всячески поддерживающей авторитет чина, подчиняли статусной иерархии ценностей самосознание дворянина. Многие авторы писем видят в продвижении по бюрократической лестнице единственное средство социальной реализации личности. Любая неудача в борьбе за успешную служебную карьеру порождала в душе представителей господствующего сословия мучительный дискомфорт и заставляла идти на самые унизительные выпрашивания, терпеливые доискивания и остроумные извороты.

Стремление к эмоциональному комфорту и благополучию, которые целиком зависели от чиновно-бюрократической состоятельности дворянина, ставило его в зависимость от авторитета служебного статуса. Основная жизненная ориентация на карьеру направляла и канонизировала поведение личности, оставляя очень мало места для самостоятельного выбора и нестандартнос-

82

ти. Психологическая неспособность преодолеть общепринятый трафарет сословно-статусной оценки, подчиненность господствующему шаблону препятствовали развитию индивидуальности.

Диктат социального статуса обусловил многие характерные черты отношения дворянства к материальным ценностям. Реальное содержание, которое вкладывали авторы писем в это понятие, их критерии оценки достатка, социально-психологический механизм стремления к роскоши и высокородному образу жизни, место богатства в господствующей системе ценностных ориентации, а также общепринятые формы потребления материальных благ — вся эта информация, содержащаяся в эпистолярных источниках, конкретизирует сложную взаимосвязь экономической и духовной сфер жизнедеятельности господствующего класса.

Уже упоминаемый ранее перечень материальных ценностей, особое пристрастие к которым проявляли авторы писем, отличается странной, на первый взгляд, равной заинтересованностью представителей сословия помещиков в обладании землями и табакеркой с портретом императрицы, душами и драгоценными пуговицами для нового мундира, деревнями и сервизом. Очевидная тесная связь материальных потребностей дворянина с областью государственной службы и чиновной карьерой, с одной стороны, а также отсутствие чисто прагматического, хозяйски-расчетливого отношения к богатству — с другой, предполагали существование особой меры достатка, лежащей вне сферы исключительно экономических потребностей и интересов господствующего сословия.

Многочисленные рекомендации и прошения о повышении жалования, столовых денег, представлении к ценной награде в качестве обязательного аргумента приблизительно в 70% случаев выдвигают не только заслуги дворянина, важность и ответственность занимаемого им места, бедственное положение чиновника, но и, как уже отмечалось, наличие высокого служебного дохода у равных с ним по статусу. «Примечая во все время доброе поведение нотариуса иностранной коллегии Мигая ... и что ему определенным жалованием двумя стами рублей содержать себя неудобно по его состоянию и здешнему месту, сделал я ему прибавку к тому положенному окладу еще по двести рублей в год ... склоняясь к примеру, что и менее его чином канцелярист иностранной коллегии Катыгулов ... имеет годового жалованья по четыреста рублей»70, — отчитывался П.А.Румянцев перед Н.И.Паниным. Жалованье должно было строго соответствовать окладу предшественника дворянина и материальным средствам, получаемым от государственной службы чиновниками, которые стояли с ним на одной ступени бюрократической иерархии. Эмоциональные реакции авторов писем свидетельствуют, что служащему дворянину было легче перенести ощутимые затруднения, связанные с его излишней расточительностью, скудным наследством или даже жестоким разорением, чем подвергаться материальному статусному унижению, часто незначительному относительно его общего дохода. Достаточно сопоставить болезненную реакцию

83

директора Академии наук Е.Р.Дашковой на изменение жалованья по сравнению с окладом С. Г. Домашнева, ее предшественника на этом посту, мрачную решимость предпочесть «смерть безчестию ... места»71 и легкую иронию писателя И.И.Дмитриева, который писал своему кузену П.П.Бекетову: «Поверишь ли, что принужден закладывать вещи, чтоб только как нибудь протянуть до трети? Иногда занимаю по 5 и 10 руб. на содержание людей и лошадей ... однакож не думай что я стал меланхоликом во всей форме. Нет, мой друг... я грущу только, когда один, по утрам и вечерам; а в собраниях, разумею с приятелями, по прежнему смеюсь и болтаю; бываю в театре, на балах и везде показываю вид человека, по крайней мере в бархатном кафтане»72.

Уровень притязаний правительственных чиновников определялся в первую очередь не экономическим расчетом, а стремлением к обладанию богатством, не уступающим достатку представителей социальной среды, к которой причислял себя автор. В бюрократических кругах шло постоянное сравнение материальной ценности наград, числа полученных душ, площадей раздаваемых имений. «О нашем приятеле Моркове скажу, что ... подал он записку, чтоб ему дали до 5000 душ, считая то еще и за малое. Я ему получить их желаю, думая, что удел его и для меня машта-бом служить может73, — писал А.А.Безбородко, — но он все недоволен будет, имев претензию поравняться с нами»74. Пожалования от верховной власти были для авторов писем своеобразной количественной мерой степени благосклонности императора и статусного престижа. Служащее дворянство выражало особую заинтересованность в материальных ценностях, даруемых самодержавием, в первую очередь как сословие правительственных чиновников, а уже затем как класс помещиков-землевладельцев. Не случайно П.А.Румянцев писал А.А. Прозоровскому:

«Жалею безмерно, что в честь Вам пожалованных имений не вошло ни увеселительнаго, ни полезнаго; тут образ милости Высочайшей, с каким оное нам жалуется, награждать должен естественные тому недостатки»75.

Богатство не являлось главным критерием, определяющим положение личности в системе дворянской иерархии. Для представителей господствующего класса существовали сословные ценности, котирующиеся выше, чем материальный достаток. Расположение светской среды обеспечивали прежде всего знатность происхождения, дружественные и родственные связи с высшим должностным дворянством, престижные знакомства и, конечно же, чиновный статус. В переписке можно встретить гордые заявления, пусть и произносимые не без горечи, однако требующие к себе соответственного уважения: «я — дворянин старого, но обедневшего рода». В то же время во всем избранном комплексе эпистолярных источников нет случаев утверждения сословного престижа лишь на основании крупного богатства. Достаток, не подкрепленный чиновным и фамильным статусом, не гарантировал дворянину социальной состоятельности и светского призна-

84

ния. Интересны в этом отношении письма внука тульского кузнеца П.А.Демидова, крупнейшего магната своего времени, жестоко страдающего от инородности в «благородном» дворянском обществе и правительственном мире. Комплекс социальной неполноценности проявился в его злых шутках по поводу чванства аристократии и спеси крупных сановников, в обостренном внимании к жизненному укладу и нравам купечества, в нарочитой демонстрации своего плебейского воспитания, доходящей до грубых чудачеств, «„.от меня дичатся, потому что я не умею гладко ответствовать»76, — с обидой писал П.А.Демидов о сомкнутой среде представителей дворянской знати, которые «как крапива стрекучая и будто смола шипучая, друг за друга хватаются; а нас мохнорылых за нос водят»77.

Сопоставление значимости для авторов писем богатства и социального статуса позволяет сделать вывод о явном приоритете в сознании дворянства чина над достатком 78 и о существовании относительной величины богатства, определяемой целым рядом сословно-престижных показателей. Относительная величина богатства имела свою ценностную шкалу, которую можно восстановить по данным эпистолярных источников, где авторы писем употребляют понятие «роскошь». Многообразные и даже противоречивые определения, сопровождающие это понятие — «показная» роскошь; «необходимая», «умеренная», «нерасточительная» роскошь; «буйная», «безудержная» роскошь, «роскошество», нарочитое «великолепие» — свидетельствуют о наличии никак не зафиксированной, но общепринятой в среде господствующего сословия меры достатка, престижной нормы богатства, которая требовала соответственного уклада, характера потребления материальных ценностей, уровня притязаний.

Содержащиеся в переписке практические советы дворянину, вступающему на путь самостоятельной жизни, сокрушенные сетования по поводу нехватки средств не только на «прихоти», но и на «необходимое», «нужное»79, чтобы «содержать себя честным образом»80, упоминания о предметах дворянского обихода, вызывающих наибольшую озабоченность авторов писем, позволяют составить набор стандартных зримых показателей и материальных подтверждений «благородства» привилегированного сословия. Обязательный реквизит высокородного образа жизни включал особняк, экипаж, определенное количество слуг, стал и, конечно же, наряд дворянина, диктуемый господствующими канонами благопристойности. «Между тем прошу вас для моего удовольствия и знания, отписать ко мне о вашем состоянии, каким образом вы дом свой учредили, в которой улице живете, чей двор наняли, сколько служителей имеете, по чему им платите, какой стол и экипаж содержите»81, — писал М.И.Воронцов своему племяннику А. Р. Воронцову, назначенному полномочным министром в Лондон.

«Умеренная роскошь» была в глазах современников не прихотью, не расточительством, а уровнем, ниже которого не позволяет

85

опускаться достоинство дворянина, честь звания и имени. Экономность и скромность желаний всячески приветствовались в среде господствующего класса как надежное средство достижения ;

престижной нормы богатства, которая в свою очередь выступала ^ определенным гарантом честности, добропорядочности, моральной надежности дворянина. «Не перенимай нонешних роско-шей»82, — наставлял П-АДсмидов дочь. «Я никогда не был подл, корыстолюбив... дня моей жизни не терпел недостатка, может быть и потому, что умел умерять желания»83, — делился Я.И.Булгаков с сыном. «Пособите ему деньгами на необходимые издержки, ради своего имени. Он и брат его отнюдь не корыстны; живут скромно и порядочно, на образец молодым людям»84, — заступался П.В.Завадовский за сыновей П.А.Румянцева, которые испытывали на себе суровый характер отца.

«Показная роскошь», т.е. выбивающаяся из сил бедность, стремящаяся достигнуть престижного уровня, вызывала высокомерную иронию богатого дворянства, сочувствие и понимание представителей господствующего сословия со средним и низким достатком. В целом же преобладающие эмоционально-оценочных реакций авторов писем свидетельствуют, что светская среда жестоко клеймила порочащую имя, звание, чин материальную неспособность удержаться на общепринятом уровне благопристойности и снисходительно относилась к умело создаваемой видимости достатка путем долгов и закулисных бедствий. «Щеголи» из знатных фамилий, «потерявшие свой хлеб», но продолжающие вести элитарный образ жизни, пользовались даже большим расположением в кругах «благородного» сословия, чем ПА-Демидов со свои «низкородным» богатством. Не случайно он с горечью писал зятю М.И.Хозикову: «Ведь и глупее меня в Питере счастлив! только передо мною наряднее, да паруки исправнее; я уж дума сделать кафтан и парук и также мотать. Не буду ли счастлив умен?»85.

«Буйная роскошь» высших сановников, еще в XVIII в. ставшая легендой о несметных богатствах российского дворянств вызывала удивление и скрытую неприязнь у большинства представителей господствующего сословия. Однако в среде крупнейших магнатов эта блестящая демонстрация власти и близости к трону была санкционирована самой императрицей и выступал неизменным объектом соперничества, статусного самоутверждения и придворной борьбы.

Для сопоставления и наглядности представим в виде таблиц] ранжированный ряд относительной величины достатка и соответствующие эмоционально-оценочные реакции с указанием числа выразивших их авторов (см. Приложение, табл. 11).

Итак, данные эпистолярных источников свидетельствуют о ярко выраженном сословно-статусном мышлении авторов писем. Примат чина в системе ценностных ориентации служилого дворянства создавал препятствия для реализации официально задаваемой социальной роли господствующего сословия. Представле-

86

ния о статусе, тождественные общепринятому пониманию, не включали нормативные качества «слуги царя и Отечества», образцового чиновника, ревностного исполнителя своей должности. Служебное бескорыстие и тем более истинно независимая гражданственная позиция, угрожающая дворянину крахом карьеры и потерей милости императора, нарушала стереотипную схему поведения и становилась предметом активного обсуждения публики, которое отразилось в эпистолярных источниках. Эмоционально-оценочные реакции авторов писем на игнорирование служебных выгод ради успеха дела достоинства сводились либо к искреннему восхищению, либо к недоверчивому опасению, почти страху перед своеобразной формой помешательства. Эти тревожные чувства преодолевались поиском искусно замаскированных корыстных мотивов. Служебное донкихотство, как правило, вызывало не только высокомерную иронию светской черни, но и раздражение императрицы.

Господствующие пути и средства завоевания престижного социального статуса через систему покровительства, прошений, доискиваний, жесткую конкуренцию в условиях произвола фаворитов женских царствований отнюдь не требовали самоотдачи. Борьба за ритуализированные показатели преданности Отечеству и близости к трону отодвигала на второй план реальные интересы государственного дела.

Официально сформулированная социальная роль дворянина предполагала неподкупное служение интересам империи, перед которыми казались ничтожными меркантильные и честолюбивые расчеты на успешную карьеру чиновника. Осуществление диктуемой абсолютизмом социальной роли не могло удовлетворять потребности и реальные ожидания представителей господствующего сословия. Охраняемые на правах национального достояния догмы самодержавной идеологии превращались в неприкосновенную словесную ценность, воплотившуюся в однотипных для всех авторов писем клише, абсолютно тождественных штампам царских указов. Многократно повторяющаяся демонстрация верности провозглашенным социальным ориентирам создавала устойчивую установку и обеспечивала живучесть некритически воспринятых декларативных заклинаний в сознании чиновного дворянства, их почти бессознательное автоматическое воспроизведение. Сфера действия самодержавной идеологии была ограничена ситуациями, в которых по не зафиксированным, но четко отработанным нормам сословной этики требовалось провозглашение социальной лояльности. Упорные и частые обращения в среде дворянства к «присяжным» идеалам, создавая впечатление импсрско-служилой экзальтации общественного сознания, вовсе не предполагали подкрепления поступком, тем более позицией. Как только деятельность дворянина выходила из-под влияния этих контрольных ситуаций, сразу же прекращалось давление верховных ценностей на его мотивационную систему. Детально отразившаяся в письмах гедонистическая борьба за успешную карьеру не освящалась ни-

87

какой идеологической схемой и лишь искусственно, механически соединялась с единственно разработанной и цельной программой абсолютизма, проникнутой духом верноподданнической преданности.

Таким образом, возникал зазор между провозглашаемыми ценностями и их забвением в повседневной жизненной практике, между идеологическим и психологическим уровнями сознания дворянина, между идеальной социальной ролью и реальной значимостью статуса, что свидетельствовало о переломном моменте в развитии сознания российского дворянства. Стабильному и относительно гармоничному состоянию психологии общности свойственна адекватность статуса и роли, которая рассматривается как его динамичный аспект. Ролевое поведение личности при этом должно соответствовать ее положению в системе социальных связей. Однако для чиновного дворянина оно сводилось лишь к словесному заявлению своей приверженности догмам официозной концепции. Ритуал, естественно, составлял лишь ничтожную часть жизненной практики, которая была подчинена борьбе за статус, престиж, успех карьеры, заключавшийся не в служении высокой миссии правящего сословия, а в реализации преимуществ и привилегий его господствующего положения.

Подверженность авторов писем воздействию самодержавной идеологии и фетиш чина в сознании служилого сословия проявились в расчлененности и сложности мотивационной сферы личности дворянина. Удовлетворение «жизненных потребностей и интересов правящей бюрократии не столько в процессе осуществления заданной социальной роли, сколько в результате обладания статусом превращало официозные догмы в высокие идеи, не связанные с повседневной реальностью, но и не развенчанные.

В период же последней трети XVIII в. многие современники хотя и признавали явный разлад между идеальной верноподданнической ролью и одержимым стремлением к обладанию статусом, однако, далеко не все видели в этом противоречие. Жесткая конкурентная борьба в чиновной среде признавалась повседневной реальностью. Претензий на статус, должность, награду, сочетающихся с громогласным заявлением бескорыстной преданности интересам монарха и Отечества, не стыдились. Не только в одном письме, но даже в одной фразе автор мог с наивной беззастенчивостью говорить об увеличении столовых денег, получении отпуска, повышении чина и т.п. и о высоких гражданских порывах, которые придавали просьбе весомость и делали ее оправданной. Прочная установка на социальный престиж поддерживалась групповым одобрением и целенаправленной политикой абсолютизма, который для «приохочивания» дворянства к службе не ограничивался лишь идеологическими заклинаниями. Были сильны и традиционные, стереотипные схемы поведения, свойственная им инерция, которые обеспечивали воспроизводство фальшивой монументальности официозных догм на всех уровнях, включая уровень имперской политики. «Одной из основных осо-

бенностей русской культуры послепетровской эпохи, — пишет Ю.МЛотман, — было своеобразное двоемирие: идеальный образ жизни в принципе не должен был совпадать с реальностью. Отношения мира текстов и мира реальности могли колебаться в очень широкой гамме — от представлений об идеально высокой норме и нарушениях ее в сферах низменной действительности до сознательной правительственной демагогии, выражавшейся в создании законов, не рассчитанных на реализацию («Наказ»), и законодательных учреждений, которые не должны были заниматься реальным законодательством (Комиссия по выработке нового уложения)»86.

Идейное и психологическое единство любой устойчивой общности на ранних этапах ее формирования и консолидации обеспечивается с воодушевлением принимаемой властью лидера87. По мере развития отношений внутри группы и роста ее самосознания формируется так называемый горизонтальный механизм психологической сплоченности. Вертикально направленные психологические связи разрушаются, заменяясь более глубинными и содержательными внутригрупповыми ориентациями. Однако в среде российского господствующего сословия этот закономерный и достаточно универсальный процесс был крайне осложнен и даже драматизирован медленным болезненным развитием сословною самосознания дворянства. Усвоенные под монопольным влиянием Официозной идеологии представления о высокой миссии своего сословия и в то же время отсутствие сцепления между нормативными предписаниями и реальными интересами создавали мощные заслоны для осознания собственно классовых интересов дворянства. Диктуемая верноподданническая роль, не связанная с жизненной практикой, не могла обеспечить стабильной психологической сплоченности служилого сословия. Господствующие общеразделяемые ценностные ориентации на успешную карьеру не объединяли, а, напротив, изолировали и даже озлобляли прямых вассалов монарха.

Итак, состояние сознания российского дворянства переходного периода — последней трети XVIII века отличалось внутренней напряженностью, встречными деструктивными процессами, взаимоотрицающими тенденциями. Преодоление несбалансированного психологического состояния господствующего сословия пойдет по пути отрицания общепринятых ориентиров и формирования новой системы ценностей, альтернативной официозной «присяжной» идеологии.

Примечания

1. См.: Троицкий С.М. К проблеме консолидации дворянства в России в XVIII в. // Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР. М., 1964. Сб. VIII. С. 128—132; Он же. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII в. Формирование бюрократии. М., 1974. С. 140—144.

89

2. Письмо И-Г.Чернышева И.И.Шувалову. 1762 г., февраль // Русский архив. 1869. № 1-12. С. 1825.

3. Письма З.Г.Чернышева М.Н.Кречетникову. 1772 г., август—сентябрь // Чтения ОИДР. 1863. Кн. 4. Письма к генералу и кавалеру Михаилу Никитичу Кречетникову графа Захара Григорьевича Чернышева и других с 1769 по 1785 год. С. 5, 8, 9.

4. Письмо Н.В.Репнина И.Чаргорыжской. 1795 г. март // Сборник РИО. 1875. Т. 16. С. 161.

5. Письмо А-И.Бибикова Н.И.Панину 1772 г., сентябрь // Бибиков АА. Записки о жизни и службе Александра Ильича Бибикова. М., 1865. С. 78 (приложение).

6. Письмо З.Г.Чернышева М.Н.Кречетникову. 1769 г., сентябрь// Чтения ОИДР. 1863. Кн. 4. Письма к генералу и кавалеру Михаилу Никитичу Кречетникову графа Захара Григорьевича Чернышева и других с 1769 по 1785 год. С. 2.

7. Письмо М.М.Щербатова Д-М.Щербатову 1781 г., февраль // Памятники московской деловой письменности XVIII века. М., 1981. С. 61.

8. Письмо А.А.Безбородко С.Р.Воронцову. 1784 г., февраль // Архив князя Воронцова. Кн. 13. М., 1879. С. 45.

9. Письмо ААБезбородко С.Р.Воронцову. 1788 г., апрель // Там же. С. 144.

10. Письмо Д.И.Фонвизина родителям. 1766 г., июнь // Фонвизин Д.И. Драматургия, поэзия, проза. М., 1989. С. 330.

11. Письмо Е.РДашковой Александру Б.Куракину. 1774 г., май // Архив князя Ф.А.Куракина. Кн. 7. Саратов, 1898. С. 303.

12. Письмо Г.Р.Державина П.Н.Кречетникову. 1774 г., апрель // Грот Я.К. Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я.Грота. Т. 5. СПб., 1869. С. 63.

13. Российское законодательство Х—ХХ веков. В девяти томах. Т. 5. М.. 1987. С. 19.

14. Письмо И.Г.Чернышева И.И.Шувалову. 1762 г., февраль // Русский архив. 1869. Кн. II. № 7-12. С. 1824-1825.

15. Письмо М.И.Воронцова Й.И.Шувалову. 1765 г., ноябрь // Русский архив. 1864. № 4. С. 387—388.

16. Письмо П.В.Завадовского П.А. Румянцеву. 1778 г. // Майков П.М. Письма графа П.В.Завадовского к фельдмаршалу П.А.Румянцеву 1775-1791 годов. СПб., 1901. С. 23.

17. Письмо Алексея Б.Куракина Александру Б.Куракину. 1786 г., декабрь // Восемнадцатый век. Исторический сборник. М., 1904. Т. 1. С. 92.

18. См., например, письмо П.А.Демидова М.И-Хозикову. 1784 г., февраль // Русский архив. 1873. Кн. II. № 7-12. С. 2282. ,ч- ^ //

19. Письмо А.А.Безбородко А.Р.Воронцову. [1790 г.] // Архив князя Воронцова. Кн. 13. М., 1879. С. 197.

20. Жалованная грамота дворянству(1785 г.). СПб., 1808 г. С. 2.

21. Письмо Я.И.Булгакова А.А.Безбородко. 1782 г., август // Сборник РИО. 1885. Т. 47. С. 38.

22. Письмо С.Ф.Апраксина И.И.Шувалову. 1757 г., апрель // Сборник РИО. 1872. Т. 9. С. 465.

23. Письмо Алексея Б.Куракина Александру Б.Куракину. 1791 г., август // Восемнадцатый век. Исторический сборник. Т. 1. С. 143.

24. Письмо Е.РДашковой Р.И.Воронцову. 1782 г., ноябрь // Архив князя Воронцова. Кн. 24. М., 1880. С. 141.

90

25. См., например, письмо С.Ф.Апраксина Й.И.Шувалову. 1756 г., ноябрь // Сборник РИО. 1872. Т. 9. С. 449.

26. Письмо З.Г.Чернышева М.Н.Кречетникову. 1773 г., май // Чтения ОИДР. 1863. Кн. 4. Письма к генералу и кавалеру Михаилу Никитичу Кречетникову графа Захара Григорьевича Чернышева и других с 1769 по 1785 год. С. 21.

27. Письмо Д-И.Фонвизина Я.И.Булгакову. 1778 г., февраль // Фонвизин Д.И. Собр. соч. Т. 2. С. 492.

28. Письмо Алексея Б. Куракина Александру Б. Куракину. 1791 г., ноябрь // Восемнадцатый век. Исторический сборник. Т. I. С. 146.

29. Письмо А.А.Безбородко С.Р.Воронцову. 1778 г., апрель // Архив князя Воронцова. Кн. 13. М., 1879. С. 7—8.

30. Письмо Е.РДашковой Екатерине II. [1783] // Чтения ОИДР. 1867. Кн. 1. Январь—март. Отд. V. С. 32.

31. См. письмо А-П.Сумарокова Г.А-Потемкину. 1775 г., ноябрь// Письма русских писателей. С. 178.

32. Письмо М.И.Воронцова А.Р.Воронцову. 1764 г., январь //Архив князя Воронцова. Кн. 5. Ч. 1. М., 1872. С. 130.

33. Письмо П.В.Завадовского П.А.Румянцеву. 1776 г., апрель // Майков П.М. Письма графа П.В.Завадовского. С. 21.

34. Письмо И.В.Страхова А.Р.Воронцову. 1798 г., май // Архив князя Воронцова. Кн. 14. М., 1879. С. 492.

35. Письмо И.В.Страхова А.Р.Воронцову. 1797 г., июль // Там же.

36. См.: О повреждении нравов в России князя М.Щербатова и Путешествие А-Радищева. Факсимильное издание. М., 1984. Комментарии. С. 35.

37. См.: Державин Г.Р. Сочинения. М., 1985. С. 175.

38. Письмо Г.Р.Державина Н-АЛьвову. 1784 г., январь // Грог Я.К. Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я.Грота. Т. 5. СПб., 1869. С. 379.

39. Избранные произведения русских мыслителей второй половины ХУШ века. Т. 2. М., 1952. С. 253-266.

40. Термин встречается в зарубежной историографии для характеристики правления Екатерины II. См., например: Кпееег Ь. К1пда апДРпйохо-рпеге, 1689-1789. Ьопаоп, МУ. 1970. Р. 242-257. А.И.Герцем писал об «образующем деспотизме»: Герцен А.И. Русские немцы и немецкие русские // Герцен А.И. Собр. соч. в 30-ти томах. Т. 14. М., 1958. С. 157.

41. Российский абсолютизм по своей классовой сущности был дворянской монархией. Однако мы можем говорить о самодержавной власти Российской империи как об организованной, опирающейся на бюрократию, армию, карательные учреждения, относительно самостоятельной силе со своей политической доктриной, которую не следует полностью отождествлять с идейно-политической системой взглядов господствующего класса. Этот факт дает право употреблять термин «идеология самодержавия», которая в условиях России второй половины XVIII в. являлась, естественно, официальной идеологией.

42. Российское законодательство Х—ХХ веков в девяти томах. Т. 5. С. 21.

43. Первое издание книги «О должностях человека и гражданина» вышло в 1787 году. На титульном листе указано, что она издана «по высочайшему повелению царствующей императрицы Екатерины II» и предназначена для чтения «в народных городских училищах Российской им-

91

перии». В действительности эта книга была использована значительно шире. Ее изучали в шляхетских корпусах, институтах благородных девиц, воспитательных домах, частных пансионах.

44. О должностях человека и гражданина. СПб., 1787. С. 122—124.

45. Лицемерие предполагает сознательное раздвоение, умышленное, продуманное приписывание возвышенных побуждений низким (с точки зрения общественной господствующей морали) действиям. Более того, лицемерие свидетельствует об известной цельности и сбалансированности мотивационной сферы личности.

46. Письмо Д.И.Фонвизина Я.И.Булгакову. 1773 г., сентябрь // Фонвизин Д.И. Драматургия, поэзия, проза. С. 382.

47. Письмо Алексея Б.Куракина Александру Б.Куракину. 1792 г., ноябрь // Восемнадцатый век. Исторический сборник. Т. 1. С. 166.

48. Письмо А-С.Шишкова. 1776 г., ноябрь // Русская старина. 1897. Июль. Т. 91. С. 212.

49. Письмо Е.РДашковой Робертсону // Записки княгини Е.РДашковой, писанные ею самой. Лондон, 1859. С. 339.

50. См. письмо Е.РДашковой Екатерине II. 1784 г., январь // Чтения ОИДР. 1867. Кн. 1. Январь-март. Отд. V. С. 20.

51. См. письмо А.И.Бибикова З.Г.Чернышеву // Грот Я.К. Материалы для истории Пугачевского бунта. Бумаги Кара и Бибикова. СПб., 1862. С. 46.

52. См. письмо С.Ф-Алраксина И.И.Шувалову. 1756 г., декабрь // Сборник РИО. 1872. Т. 9. С. 452.

53. См. письмо З.Г.Чернышева М.Н.Кречетникову. 1773 г., май // Чтения ОИДР. 1863. Кн. 4. С. 19.

54. Письмо Е.РДашковой Екатерине II. [1783] // Чтения ОИДР. 1867. Кн. 1. Январь—март. Отд. V. С. 37.

55. Письмо Е.РДашковой АА-Безбородко // Чтения ОИДР. 1867. Кн. 1. Январь—март. Отд. V. С. 37.

56. См. письмо Я.И.Булгакова ААБеэбородко. 1791 г., октябрь // Сборник РИО. 1885. Т. 47. С. 225.

57. Показательно, что авторы писем неоднократно используют понятие «чин» для выражения важности и особой значимости событий, говоря о случаях «высокого чина», «дружбе большого сана» и т.п. (См., например, письмо Е.РДашковой ААБезбородко. 1783 г., октябрь // Чтения ОИДР. 1867. Кн. 1. Январь-март. Отд. V. С. 41).

58. Письмо Г.РДержавина ГА-Потемкину. 1775 г., июль // Грот Я.К. Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я.Грота. Т. 5. С. 269-270.

59. Письмо Д-И.Фонвизина родителям. 1766 г., апрель // Фонвизин Д.И. Драматургия, поэзия, проза. С. 328.

60. Письмо П.В.Завадовского П.А.Румянцеву. 1781 г., октябрь // Майков П.М. Письма графа П.В.Завадовского. С. 45.

61. См., например: письмо И.В.Страхова А. Р.Воронцову. 1785 г., июнь // Архив князя Воронцова. Кн. 14. М., 1879. С. 471.

62. Письмо П.В.Завадовского П.А.Румянцеву. 1789 г., ноябрь // Майков М.П. Письма графа П.В.Завадовского. С. 104.

63. См. письмо А.И.Бибикова М.Н.Кречетникову. 1772 г., январь // Чтения ОИДР. 1863. Октябрь—декабрь. Кн. 4. Письма к генералу и кавалеру Михаилу Никитичу Кречетникову графа Захара Григорьевича Чернышева и других с 1769 по 1785 год. С. 54.

92

64. См. письмо А.А.Безбородко П.В.Завадовскому. 1792 г., январь // Архив князя Воронцова. Кн. 13. М., 1879. С. 250.

65. В эпистолярных канонах, задаваемых письмовниками чин вообще поглотил личность и ее имя. Обращение без упоминания статуса адресата считалось недопустимым. Е.РДашкова просила А-Б-Куракина «извиниться перед г. Донауровым, от которого я только чхо получила письмо... Я бы тот час отвечала о получении сего... но... не могут сведать здесь об отчестве его и чине» (письмо Е.РДашкоаой Ааександ-ру Б.Куракину. 1796 г., ноябрь) // Русский архив. 1912. Кн. Ш. М» 7—

66. См. письмо И.В.Страхова А.Р.Воронцову. 1798 г., август // Архив князя Воронцова. Кн. 14. М., 1879. С. 495.

67. См. письмо Н.Н.Бантыш-Каменского Александру Б.Куракину. 1795 г., июль // Русский архив. 1876. Кн. III. № 9-12. С. 411

68. Письмо А.В.Суворова И.М.Рибасу. 1788 г., март // Суворов А.В. Письма. С. 130.

69. См. письмо З.Г.Чсрнышева М.Н.Кречетникову. 1771 г., май // Чтения ОИДР. 1863. Октябрь—декабрь. Кн. 4. Письма к генералу и кавалеру Михаилу Никитичу Кречетникову графа Захара Григорьевича Чернышева и других с 1769 по 1785 год. С. 51.

70. Письмо П.А.Румяицева Н.И.Панину. 1771 г., март // Сборник РИО.

1872. Т. 9. С. 421.

71. Письмо Е.РДашковой А.А.Безбородко // Чтения ОИДР. 1167. Ки. 1. Январь—март. Отд. V. С. 36.

72. Письмо И.ИДмитрисва П.П.Бекстову. 1798 г., ноябрь // Дмитриев И.И. Сочинения. Т. II. СПб., 1893. С. 183. —^

73. Письмо А.А.Безбородко А.Р.Воронцову. 1795 июнь // Архив кихзя Воронцова. Ки. 13. С. 345.

74. Письмо ААБезбородко С.Р.Воронцову. 1795 август // Там же. С. 351.

75. Письмо П.А.Румянцева ААПрозоровскому. 1776 г., март // Чтения ОИДР. 1866. Кн. 1. Январь-март. С. 161.

76. Письмо П.АДемидова М.И.Хозикову. 1779 г., март // Русский архив.

1873. Кн. П. № 7-12. С. 2249.

77. Письмо П.АДемидова А-И-Рибасу. 1780 г., июль // Русский архив. 1873. Кн.П. № 7-11 С. 2271

78. Повышение в служебном статусе не всегда сопровождалось ростам оклада. Правительство в соответствии с практикой XVII в. считаю, что крупные помещики, занимающие ведущие посты в государственном аппарате, могут безбедно жить на доходы от своих вотчин. (См. об этом: Троицкий С.М. Русский абсолютизм и дворянство. С. 261—262.). Эпистолярные источники свидетельствуют, что представителям господствующего класса хотя и очень тяготились «дорогими местами», вое же продолжали ожесточенно бороться за высокие чины и должности, не считаясь с материальными неудобствами.

79. См., например, письмо Е.РДашковой А.Р.Воронцову. 1775 г., декабрь // Архив князя Воронцова. Кн. 21. М„ 1881. С. 433; Письмо И.ИДмит-риева П.П.Бекетову. 1798 г., ноябрь // Дмитриев И.И. Сочинения. С. 183.

80. См. письмо Д.И.Фонвизина сестре. 1764 г., февраль // Фонвизин Д.И. Драматургия, поэзия, проза. С. 321.

81. Письмо М.И.Воронцова А.Р.Воронцову. 1763 г., январь // Архив князя Воронцова. Кн. 5. Ч. 1. С. 111.

93

// Русски* г., июнь // Майков г., Ноябрь // Русский

82. Письмо П.А.Демидова А.П.Хозиковой. 1783 г., июль // Русский архив. 1873. Ю{, II. .N9 7—12. С* 2285*

83. Письмо Я.И.Булгакова АЛ.Булгакову. 1803 г., февраль // Русски* архив. 1898. № 3. С. 366.

84. Письмо П.В.Завадовского П-А-Румянцеву. 1790 П.М. Письма графа П.В.Завадовского. С. 109.

85. Письмо П.А.Демидова М.И.Хозикову. 1780 г., архив. 18ТЗ. Кн. II. № 7-12. С. 2247.

86. Лотман Ю.М. В школе поэтического слова. Пушкин Лермонтов Гоголь. М., 1988. С. 295.

87. Об этом подробнее см.: Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М., 1979. С. 161—169.