12. Тысяч рыбаков и около 300 тысяч бочек рыбы. Копченая и соленая сельдь, продававшаяся по всей Европе, была «зо­лотой жилой» Голландии.

Питер де Л а Кур считал, что голландская торговля «уменьшилась бы вполовину, ежели бы у нее отняли тор­говлю рыбой и товарами, кои от сей торговли зависят».Джордж Даунинг замечал, что «торговля сельдью связана с торговлей солью, некоторым образом сельдь и соль рас­ширили голландскую торговлю в Балтийском море». Следует добавить также, что торговля на Балтике была подлинным источником голландского богатства.

Однако после первой англо-голландской войны сказочный лов сократился более чем на две трети, и — вопреки пред­сказанию Питера де Ла Кура — без того, чтобы от этого расстроилась голландская машина.

Что же касается упадка лова, то объяснялся он сниже­нием доходности, что было следствием роста цен и зара­ботной платы. Но голландцам удавалось преуспевать в дру­гих областях. Голландцы были «на самом деле перевозчиками для всего света, коммерческими посредниками, комиссио­нерами и маклерами для всей Европы», — как говорил Дефо в 1728 году.

И это происходило ие оттого, как полагал Ле Потье де ла Этруа, что «все нации соблаговолили сие терпеть», а по­тому, что они не могли этому помешать.

Голландская система была построена на совокупности торговых взаимозависимостей, которые, будучи связаны друг с другом, образовывали ряд почти обязательных каналов обращения и перераспределения товаров. То была систе­ма, поддерживавшаяся ценой постоянного внимания, по­литики устранения любой конкуренции, подчинения все­го комплекса голландской экономики этой главной цели.

Возможно, что у прочих наций не было сильного же­лания основывать всю торговлю в Европе именно на гол­ландцах. Голландцы же, в свою очередь, утверждали, что «те, кто отнимут у них эту торговлю, не пропуская ее более через их руки», хотя и могут лишить их «столь великой пользы, какую приносят им обмен и перевозки товаров, кои­ми они одни занимались во всех частях света», но не в со­стоянии заменить голландцев в этой роли и присвоить себе прибыли от нее.

Амстердам, следует заметить, обладал огромной системой пакгаузов, то есть складов. Вот о чем свидетельствовал один наблюдатель на рубеже XVII и XVIII веков: «Стоит только причалить какому-нибудь флоту, как при посредстве мак­леров все это количество товаров на первом же собрании купцов на бирже покупается, и корабли, разгруженные за четыре-пять дней, готовы для нового плавания». Склады способны были все это поглотить и потом из­вергнуть обратно. На рынке имелось огромное количест­во ценностей, материалов, товаров, всевозможных услуг -- и все это было доступно сразу лее. Распоряжение — и машина пришла в движение.

Именно этим Амстердам поддерживал свое превосходство. Здесь всегда было изобилие, огромная масса денег, постоянно находившаяся в движении. Когда они принадлежали к оп­ределенному классу, голландские купцы, политические дея­тели осознавали, хотя бы через собственную практику, изо дня в день громадное могущество, которое находилось в их руках. Их главные козыри позволяли любые игры — за­конные и незаконные.

«С того времени, как я более глубоко знаю Амстер­дам, — писал в 1699 году один современник, — я его срав­ниваю с ярмаркой, куда множество купцов доставляют из своей страны товары, будучи уверены, что найдут там сбыт; как на обычных ярмарках, купцы, кои там пребьь вают, не пользуются теми вещами, что они там продают, так и голландцы, кои со всех сторон накапливают товары Европы, сохраняют для своего употребления лишь те, кои абсолютно необходимы для жизни, и продают прочим на­циям те, что они рассматривают как излишние, каковые всегда самые дорогие».

Сравнение с ярмаркой говорит главное о роли Амстердама: собирать, складировать, продавать, перепродавать товары всего мира. Нет никакого сомнения, что по масштабам то­го времени эта складская мощь казалась баснословной, да и ненормальной, потому что такое притяжение порой завер­шалось откровенно нелогичными транзитными перевозками.

Еще в 1721 году Чарлз Кинг в своем «Британском купце» удивлялся, что английские товары для Франции забира­ли голландские корабли, что товары эти выгружались в Ам­стердаме и оттуда отправлялись по реке Маас или по Рейну. За них будет выплачена пошлина при ввозе и вывозе из Гол­ландии, затем дорожные сборы на Рейне или на Массе, и наконец пошлина на таможне на французской границе.

Разве не оказались бы эти товары «дешевле в Шампани или в Меце или в прилегающих к Рейну или Маасу мест­ностях, ежели бы мы с самого начала выгружали их в Руане и платили бы только городские ввозные пошлины в этом городе»?

Конечно, отмечает Фернан Бродель, будучи англича­нином Кинг заблуждался, если полагал, что таможенную пошлину платили один-единственный раз при въезде во Францию. Но очевидно, что движение через Амстердам уд- линняло и усложняло кругооборот. Прямая торговля, в конце концов, возобладает, когда в XVIII веке у Амстердама больше не будет такой притягательной перевалочной мощи.

Гипертрофированная функция складирования и пере­распределения была возможна только потому, что она при-давала форму, ориентировала и даже изменяла остальные торговые функции. «Политический опыт» Жан-Франсуа Ме- лона (1735 год) отмечал это в применении к банку — правда, не слишком ясно, но рассуждение его, несомненно, захо­дило довольно далеко. «Хороший банк, — говорил он, — это тот, который не платит», то есть такой, который не за­нимается эмиссией.

Амстердамский банк отвечал этому идеалу. Там все «кру­тилось на письме». Вкладчик рассчитывался переводом, ис­пользуя фиктивные деньги, так называемые банковские день­ги, которые по отношению к ходячей монете оценивались приблизительно в пять процентов.

Вот как Мелон, напомнив об этих понятиях, противо­поставляет Амстердам и Лондон. «Амстердамский банк дол­жен был крутиться на письме, ибо Амстердам получает много, а потребляет мало. Он получает морем большие партии, что­бы отправить такие же дальше. Лондон же потребляет... свое собственное продовольствие, и его банк должен состоять из бумаг, оплачиваемых по требованию».

Здесь противопоставляется страна, которая главным об­разом занимается торговлей перевалочной и транзитной, стране, где спектр обращения широко открыт для внутренних сетей потребления и производства, постоянно нуждается в реальных деньгах. Если Амстердам не имел эмиссионно­го банка с повседневной озабоченностью о кассовой налич­ности металлической монеты, так это потому, что он в нем почти не нуждался.

В самом деле, то, чего требовала перевалочная тор­говля — это легкие и быстрые расчеты, которые позволяли взаимно компенсировать очень многочисленные платежи, не прибегая к риску, связанному с наличными, и анну­лировать большей частью эти платежи игрою клиринга.

С этой точки зрения амстердамская банковская система имела ту же природу, что банковская система ярмарок ста­рого типа, но была намного более гибкой и быстродейст­вующей в силу своего постоянного характера. Согласно от­чету банковских бухгалтеров, такая фирма как Хоупы в нормальные времена, до кризиса 1772 года, ежедневно про­водила 68 — 80 статей банковских расчетов. Согласно сви­детельству Аккариаса дс Серионна, в Амстердамском банке наблюдалось «увеличение оборота до 10 и 12 миллионов флоринов в день».

Но зато Амстердамский банк не был инструментом кре­дита, поскольку вкладчикам под страхом штрафа воспре­щалось превышать суммы их счетов. А ведь кредит, необ­ходимый на любом рынке, был в Амстердаме жизненной необходимостью, принимая во внимание ненормальную массу товаров, которые закупались и помещались в пакгаузы лишь ради того, чтобы быть реэкспортированными несколько ме­сяцев спустя.

Примем также во внимание, что оружием голландского негоцианта против иностранца были деньги, многообраз­ные авансы, предлагаемые для того, чтобы лучше купить или лучше продать. Действительно, голландцы были для всей Европы торговцами кредитом, и в этом заключалась тайна тайн их процветания. Этот дешевый кредит, в изо­билии предлагавшийся амстердамскими фирмами и крупными купцами, выбирал столь многообразные пути, от самой бла­горазумной торговли до безудержной спекуляции, что его с трудом можно проследить во всех его тонкостях. Но ясна его роль в том, что в те времена называли комиссионной и акцептной торговлей, которая в Амстердаме приобрела особые, быстро множившиеся формы.

Комиссионная торговля означала противоположность тор­говле личной, именовавшейся «торговлей собственностью»; она означала — заниматься товарами ради другого.

Собственно комиссия есть, по определению Аккариаса де Серионна, «поручение, каковое один негоциант дает дру­гому для торговли. Тот, кто поручает, — это комитент, тот, кому дают поручение, — комиссионер. Различают комиссию на закупку, комиссию на продажу, банковскую комиссию, каковая заключается в том, чтобы снимать со счета, акцен­тировать, передавать, давать распоряжения об акцепте или получении денег на счет другого; складскую комиссию, ка­ковая состоит в том, чтобы получать партии товара, дабы отправлять их к месту назначения».

А затем «продают, покупают корабли, велят их стро­ить, доковать, вооружать и разоружать, страхуют и велят застраховать себя посредством комиссии».

Вся торговля входила в систему, где встречались самые разные ситуации. Бывали даже случаи, когда комитент и комиссионер действовали бок о бок. Так, когда него­циант оправлялся в мануфактурный центр, дабы поку­пать там из первых рук, он обновлял запасы товаров вме­сте с комиссионером, который им руководил, и обсуждал с ним цены.

Если Голландия и не придумала комиссию, которая была очень древней практикой, то она весьма рано и на­долго сделала ее первой из форм своей торговой актив­ности. Это означало, что все возможные случаи, какие предполагала комиссия, там встречались: как равенство, так и неравенство, как зависимость, так и взаимная са­мостоятельность.

Купец мог быть комиссионером другого купца, который в своем месте играл такую же роль. Комиссия, дополненная кредитом, привлекала в Амстердам значительную массу то­варов. Эти товары должны были послушно «отзываться» на поток кредита.

Во второй половине XVIII века, когда разладилась ам­стердамская перевалочная торговля, комиссионная торговля изменилась: так, она позволяла, если взять вымышленный пример, чтобы товар, закупленный в Бордо, шел прямо в Санкт-Петербург без остановки в Амстердаме, хотя этот последний город предоставлял финансовое сопровожде­ние, без которого все было бы нелегким, если вообще воз­можным делом.

Такое изменение придало возросшее значение другой «вет­ви» нидерландской активности, так называемой акцептной торговле, которая зависела исключительно от финансов. В этой игре Амстердам оставался «кассой», а голландцы — «бан­кирами всей Европы».

И такая эволюция была нормальной, подчеркивает Фер­нан Бродель. «Монополию одного порта или одного пере­валочного пункта в качестве узла торговой сети, — писал Чарлз П.Киндлбергер, -- трудно удержать. Такая моно­полия основана на риске и на капитале в такой же мере, как и на хорошей информации относительно имеющихся в распоряжении товаров и тех мест, где на них есть спрос. Но подобная информация быстро распространяется, и тор­говля на центральном рынке замещается прямыми торго­выми связями между производителем и потребителем. И тогда у саржи Девоншира и рядовых сукон Лидса нет на­добности в том, чтобы проходить транзитом через Амстердам, дабы быть отправленными в Португалию, Испанию или Гер­манию; они будут туда посылаться напрямую.

В Голландии капитал остался в изобилии, но торгов­ля клонилась к упадку с тенденцией трансформировать фи­нансовую сторону обмена товарами в банковские услуги и инвестиции за границей».

Около 1766 года негоцианты, оптом скупавшие шелка Италии и Пьемонта, чтобы перепродавать их мануфакту­ристам Франции и Англии, с трудом обошлись бы без гол­ландских кредитов. В самом деле, шелка, что они закупали в Италии «из первых рук», обязательно оплачивались на­личными, и общий обычай заставлял негоциантов поставлять их мануфактуристам «в кредит примерно на два года» — то было действительно время перехода от сырья к готовому изделию и предложения его к продаже.

Итак, механизм голландских торговли и кредита функ­ционировал через многочисленные перекрещивающиеся пе­редвижения бесчисленных переводных векселей. Но он не мог вращаться только бумагой. Время от времени ему тре­бовались наличные, чтобы снабжать ими балтийскую и даль­невосточную торговлю, равно как и для того, чтобы напол­нять в Голландии кассы купцов. В наличных деньгах Голландия, чей платежный баланс всегда был положитель­ным, недостатка не испытывала.

В 1723 году Англия будто бы отправила в Голландию серебра и золота на 5666 тысяч фунтов стерлингов.

Иногда повседневные поступления приобретали характер события. «Поразительно видеть, -- писал 9 марта 1781 года неаполитанский консул в Гааге, — количество эмиссий, ка­ковые производят в сю страну (Голландию), что из Германии, что из Франции. Из Германии прислали больше миллио­на золотых соверенов (английская золотая монета, равная по стоимости фунту стерлингов), кои будут переплавлены для изготовления голландских дукатов; из Франции амстер­дамским торговым домам прислали 100 тысяч луидоров... Причина сей отправки в том, что денежный курс в настоящее время для сей страны (Голландии) выгоден».

В глазах ежедневного наблюдателя масса наличной мо­неты в Амстердаме стушевывалась за массой бумаги, от­мечает Бродель. Но как только случайная неисправность приостанавливала движение дел, пристутствие этой налич­ности проявлялось незамедлительно.

Так, в конце декабря 1774 года, при выходе из кризиса 1773 года, который все еще давал себя чувствовать, и в мо­мент, когда приходили вести о беспорядках в английской Америке, застой в делах был таков, что «деньги никогда не были так распространены, как сегодня... векселя учи­тывают из двух процентов, даже из полутора, когда эти век­селя принимают к уплате некоторые фирмы. А это свиде­тельствует о малой активности коммерции».

Только это накопление капитала позволяло рискованные игры с дутыми сделками, возможность легкого обращения к бумаге, которая ничем не гарантировлась, помимо про­цветания и превосходства голландской экономики.

«Стоит лишь десяти или двендцати первоклассным ам­стердамским негоциантам объединиться ради банковской (кре­дитною операции, как они в один момент смогут заставить обращаться по всей Европе больше, чем на двести миллионов флоринов бумажных денег, предпочитаемых деньгам налич­ным. Нет государя, который мог бы так поступить... Кре­дит сей есть могущество, коим десять или двенадцать него­циантов будут пользоваться во всех государствах Европы при полнейшей независимости от всякой власти», — гово­рил Аккариас. де Серионн.

Процветание Голландии завершилось избытками, которые парадоксальным образом причиняли ей затруднения. Та­кими избытками, что кредита, который Голландия предос­тавляла торговой Европе, окажется недостаточно, чтобы их поглотить. И она таким образом будет предлагать их также и современных государствах с их особым даром потреблять капиталы, хотя н без таланта возвращать эти капиталы в обещанный срок.

В XVIII веке, когда повсюду в Европе имелись праздные деньги, используемые с трудом и на плохих условиях, го­сударям едва ли приходилось просить: один кивок — и деньги богатейших генуэзцев, богатейших жителей Женевы, богатейших жителей Амстердама оказывались в их рас­поряжении.

Веспой 1774 года, сразу же после ярко выраженного кризисного застоя в делах, амстердамские кассы были от­крыты настежь: «Легкость, с коею голландцы ныне пере­дают свои деньги иностранцам, побудила некоторых не­мецких государей воспользоваться такой готовностью. Герцог МекленбургСтрелицкий только что прислал сюда агента, дабы заключить заем на 500 тысяч флоринов из пяти процентов годовых».

В это же самое время датский двор успешно провел пе­реговоры о займе в 2 миллиона флоринов, который довел его долг голландским кредиторам до 12 миллионов.

Низкие ставки процентов говорили о том, что капиталы не находят себе более применения на месте в обычных фор­мах. При сверхобилии свободных денег в Амстердаме стои­мость кредита упала до двух и трех процентов. Это то по­ложение, в котором окажется Англия в начале XIX века после хлопкового бума: слишком много денег и денег, не приносящих более сносного дохода даже в хлопчатобумажной промышленности.

Именно тогда-то и согласились английские капиталы ки­нуться в громадные инвестиции в металлургическую про­мышленность и железные дороги.

У голландских капиталов подобного шанса не было. С этого времени роковым оказывалось то, что любая плата за кредит, немного превышавшая местные ставки процентов, увлекала капиталы очень далеко. Тем не менее, эти зай­мы за границей иногда бывали довольно удачными. В XVIII веке, когда в Амстердаме открылся рынок английских займов (начиная, по меньшей мере с 1710 года), «отрасль» зай­мов значительно расширилась. С наступлением 60-х годов XVIII века все государства являлись к кассовым окошкам голландских кредиторов — саксонские, баварские, датские п шведские, российские, французские правители; даже, на­конец, американские инсургенты.

На протяжении всего XVIII века капиталы голландских негоциантов широко участвовали в займах английского го­сударства. Голландцы спекулировали также на других анг­лийских ценностях, на акциях Ост-Индской компании, ком­пании Южных Морей или Английского банка.

В Лондоне нидерландская колония была богаче и мно- гочисленее, чем когда-либо. Ее члены группировались вокруг голландской церкви в Остин-Фрайс. Если прибавить к куп- цам-христианам (в том числе было множество гугенотов, первоначально эмигрировавших в Амстердам) еще и еврей­ских купцов, которые образовали другую могущественную колонию, хотя и уступавшую христианской, создается впе­чатление голландского вторжения, голландского завоевания.