Налоговая система

Налоговая система Голландии щадила крупный капитал. Лучший пример тому — личный налог на слуг. За одного слугу следовало платить 5 флоринов и 16 су, за двоих — 10 флоринов и 6 су. Однако за троих — всего 11 флоринов 12 су. За четверых — 12 флоринов 18 су, и так далее... Любопытным образом убывающий налог! -- восклицает Фернан Бродель.

Подоходный налог тоже существовал, однако, он состав­лял всего один процент, то есть 15 флоринов с 1500 флоринов дохода, 12 флоринов с 1200. Доход ниже 300 флоринов на­логом не облагался. Наконец, «те, у кого вовсе нет посто­янного дохода и кои существуют лишь за счет своей тор­говли или профессии, каковой они занимаются, облагаются налогом сообразно доходу, какой они, как считают, могут получить от этой торговли или профессии».

Имея дело с оценкой подлежащего обложению дохода, люди изыщут не один способ себя защитить. В завершение всего в Голландии не существовало прямого налога на на­следство. Фискальные тяготы были перенесены на косвенный налог — оружие, которым пользовались как Генеральные штаты, так и провинции и города.

Для потребителя это было как непрерывный огонь. Все наблюдатели утверждали, что ни одно государство в XVII и XVIII веках не было настолько обременено налоговыми сборами. В XVIII веке существовали налоги на потребление, так называемые акцизы, на «вина и крепкие напитки, уксус, пиво, все виды зерна, раз­ные сорта муки, на фрук­ты, на картофель, на сли­вочное масло, строитель­ный лес и дрова, торф, уголь, соль, мыло, рыбу, табак, курительные труб­ки, на свинец, черепицу, кирпич, на все виды кам­ня, на мрамор».

Правда, в 1748 году встал вопрос о сносе этого сложного сооружения, но от этого пришлось отка­заться, ибо никакое общее обложение не могло погло­тить столько постепенно устанавливавшихся от­дельных налогов, к кото­рым худо ли, хорошо ли, но привыкли налогопла­тельщики. И, вне сомнений, многочисленными налога­ми, как рядовыми солдатами, проще было маневрировать, нежели единой крупной фигурой. Во всяком случае, мно­жество таких рядовых солдат было главной чертой фис­кальной системы.

Вот что писал по этому поводу Париваль: «За корову, проданную за 60 франков, будет уже заплачено 70 здеш­них ливров. Блюдо с мясом не поставишь на стол, преж­де чем за него не заплатишь примерно двадцать раз акциз».

«К тому же, — сообщает один мемуарист, — нет ни еди­ного вида продовольствия, что не облагался бы акцизом или налогом на потребление; тот, какой берут за помол пше­ницы и за пиво, столь велик, что он почти равен его стои­мости, когда оное продается по обычной цене. Они даже нашли средство сделать пиво весьма дорогим и прибегнуть для сего к обычной своей ловкости, ибо для того, чтобы по­мешать сбыту в своей стране товара, ввоз коего их обяза­тельства не позволяют запретить в открытую, они в сво­ей стране облагают потребление оного таким непомерным сбором, что нет ни одного частного лица, каковое пожелало бы ввезти сей товар для своего потребления, и ни одного купца, чтобы ввезти его для продажи из опасения, что не­возможно будет найти для него сбыт».

Косвенный налог, главный фактор дороговизны жиз­ни, особенно обременял мелкий люд. Богач избегал уда­ра или переносил его легче. Так, купцы имели право объ­являть на таможне или на городских заставах стоимость подлежащих обложению товаров. Они ее устанавливали по своему усмотрению и по прохождении контроля не могла более иметь место никакая проверка.

А в целом, можно ли вообразить себе общество и государ­ство, которые были бы более систематично несправедливы­ми? При статхаудерстве Вильгельма IV потребовались бунты (которые он отчасти и спровоцировал), чтобы положить конец системе откупа налогов. Но учреждение государственного управ­ления (50 тыс. служащих в одной только провинции Голландия) ничего не изменило в изначальном неравенстве системы.

И это было логично: богатый налогоплательщик, который сопротивлялся замечательно оснащенному фиску, постоянно участвовал в займах Генеральных штатов, провинций или городов. К 1764 году Соединенные Провинции, могущие рассчитывать на 120 млн. флоринов дохода, имели 400 млн. долга под очень низкий процент. Не свидетельствует ли это о сильном государстве, которому достало денег и для об­щественных работ, и для армий наемников, и для снаря­жения флотов? А также о государстве, умеющем управлять государственным долгом?

«Поскольку никогда не бывает задержек в выплате про­центов, — объяснял Исаак де Пинто, — это приводит ко тому, что никто не думает о том, чтобы изъять свои капиталы; а сверх того, имея нужду в деньгах, они могут продавать их с выгодой».

А вот что писал «Журналь де коммерс» в январе 1759 года: «Государственные бумаги в Голландии приносят лишь два с половиной процента, но на рынке за них можно по­лучить четыре, а то и пять процентов». Итак, заключает Фернан Бродель, что будучи выпущены по 100, они коти­руются но 104 или 105.

Как только возникала нужда в займе, подписчики спе­шили принять участие. Одно письмо из Гааги от августа 1744 года гласит: «Доказательство богатств голландских частных лиц и великого обилия денег, что имеются в стране, состоит в том, что 3 миллиона пожизненных шестипроцент- ных рент и подлежащих выплате из двух с половиной про­центов облигаций были собраны меньше чем за десять часов.

И ежели бы капитал составлял 15 миллионов, результат был бы тем же; но дела государственной казны обстоят не так, как с частными кошельками: последние полны, а казна почти пуста; однако же в случае необходимости можно найти большие ресурсы посредством некоторого упорядочивания финансов, а особенно — посемейного налога».

В «случаях необходимости», как замечает автор «Времени мира», недостатка не было: войны были бездонной пропа­стью; и еще того больше — такая «искусственная» стра­на, какой были Соединенные Провинции, ежегодно должна была реконструироваться. В сущности, «содержание дамб и больших дорог стоит государству больше, чем приносят ему налоги с земель». «Однако же доход от коммерции и потребления громаден. Невзирая на скаредность ремеслен­ников, которая превышает французскую умеренность, не принося тех же выгод, ибо рабочая сила там намного бо­лее дорога, нежели во Франции».

Итак, опять проблема дороговизны жизни. Проблема эта была нормальной, привилегированная страна даже на­ходила в этом свою выгоду. Но, как и все преимущества, она могла в один прекрасный день обратиться в свою про­тивоположность.

В XVIII веке производство снижалось, тогда как зара­ботная плата, по выражению Яна де Фриса, оставалась «оце­пеневшей», «окаменевшей» на высоких уровнях. Ответст­венность за это определенно лежала на налогообложении.