30.Тема ввв в рос. Літературі 20ст. (аналіз одного твору за вибором)

С началом Великой Отечественной войны в русской литературе XX века приходит новая волна. Мы не можем сказать, что появились великие книги об этой войне, но как перед бедой народа желать его уничтожения? До этого все-таки русская литература XX века не дошла. И то, что война подняла со дна жизни само прошлое, к которому вынуждена была обратиться власть, - я имею в виду традиции, ордена, погоны… - это все не пустое дело. Это была попытка искупить даже не ошибку, а свой грех перед народом. Один грех, которым мучилась русская литература XIX века, был грехом перед крепостным народом, а это был уже грех перед народом, который был замучен новой властью. Отсюда появление таких вещей, как «В окопах Сталинграда», которой Сталин дал Сталинскую премию. А ведь это вещь об обыкновенных солдатах, о людях, воюющих в окопах, не о каких-то генералах, адмиралах и т.д. И военная поэзия, и военная публицистика, и военная проза (хотя проза устаивается годами, для этого нужно расстояние, Толстой написал «Войну и мир» только в 1860-е годы), вернули в литературу и сострадание, и жалость, и желание защитить народ. Это понятно: на нас напали и народ оказался в состоянии, когда его уничтожал чужой народ. Были, правда, и лживые попытки возвеличить тех, кто не был достоин этого, я имею в виду роман Павленко «Счастье» о послевоенном времени, посвященный Сталину и получивший Сталинскую премию первой степени. Никто не говорит о том, что в то время могла появиться книга, где был бы объективный взгляд на начало войны, на середину войны и вообще на войну, но это был единый порыв возвращения, если хотите, к былым звукам, прозвучавшим в XIX веке.

Говоря о том, что о войне в целом произведения, равного «Войне и миру», не появилось. Даже дистанция в пятьдесят и более лет не позволила это сделать. И, на мой взгляд, уже не позволит. Дело в том, что в отличие от XIX века, когда ценностная вертикаль, о которой Вы говорили, оставалась той же на протяжении всего века, в конце XX века она перевернулась. Плюс само время в XX веке спрессовалось гораздо сильнее, чем в XIX-м. На мой взгляд, глубочайшие и пронзительнейшие странице о человеке на войне, которые мы видим в военной прозе ее непосредственных участников или современников, неповторимы и не могут быть превзойдены. Лучше тех, кто это пережил сам, не напишешь. Причем и у них-то самих сказанное сразу после войны выше того, что было написано по прошествии десятилетий. Век продолжал «укатывать» писателей.

В качестве своего рода иллюстрации к моей мысли, если позволите, несколько слов о военной прозе Платонова, о котором мы только что говорили. Их немного, этих рассказов – семь или восемь, но каждый – шедевр. Мне особенно запомнилось, как в «Одухотворенных людях» Платонов показывает корни готовности к подвигу: у одного из моряков, обороняющих Севастополь, это мысль о любимой и любящей его матери, у другого – о любимой женщине или невесте, у третьего - земля, и перед тем, как бросится под танк, он жадно целует ее, четвертому силы дает чувство единения с товарищами и со всем народом, пятому - мысль о том, что их будут помнить. И они, как пишет Платонов, идут «защищать добрую правду русского народа нерушимой силой солдата». И проявляются такие слова, как «благословение», «высший смысл», абсолютно православная мысль о том, что есть моменты, когда «лучше смерти нет жизни». Действительно, все это - высшие идеалы настоящей русской литературы.

И еще одно наблюдение. У Платонова есть предельно трагичный рассказ «Взыскание погибших». В нем мать умирает на могиле своих убитых немцами детей, причем немцы еще и над их телами надругались. Написан он так, что аналогия со смертью Софии на могиле Веры, Надежды и Любови абсолютно ясна. Но не напечатать этот рассказ было невозможно, поскольку написано это было о той войне и о тех безмерных страданиях. Не посмели. Да, были, конечно, и те, кто в слове кривил душой, но когда кто-то писал честно, «закрыть» это тогда было нельзя.

Вообще, надо сказать, что если подвигу женщины на фронте отдали должное, то о трагичности положения гражданского населения, прежде всего женщин, как у нас в тылу, так и в оккупации или в рабстве в Германии сказано недостаточно.

Вообще, среди писателей войны есть много забытых людей, таких как Виктор Курочкин, например, замечательный питерский писатель. Еще я бы назвал Константина Воробьева, особенно его повести «Убиты под Москвой» и «Это мы, Господи!». Последняя - о плене, страшная вещь, написанная в 1944 году на чердаке дома в Шауляе, где были немцы, а он был партизан. Вот судьба писателя! Он из курской деревни, мать его родила от какого-то немецкого офицера Первой мировой войны, который стоял у них. Он выучился, стал писать в газету, написал заметку, как воруют зерно и как несправедливо обращаются с колхозниками, был вынужден бежать из родного села. Он попадает в Москву, и поскольку рост у него был два с лишним метра, становится кремлевским курсантом. Их рота осенью 1941 идет на фронт - об этом «Убиты под Москвой». Потом он попадает в плен, и там еще раньше возникшее разочарование толкает его к Власову, и он работает у Власова в газете. Потом он видит, кто такой Власов, бросает Власова, уходит в партизанский отряд и заканчивает войну партизаном. После войны его потрепали, некоторое время не давали печататься. Жил он в Вильнюсе, потому что он женился на литовке, и там же умер. Мы с Искандером через Руцкого добились того, чтобы он был перезахоронен в Курске на военном кладбище. Потом там же была похоронена и его жена, тоже партизанка. Одним словом, Воробьев – это, конечно, фигура выдающаяся. Не Симонов, не Гроссман, а Воробьев.

Я верю, что литература о Великой Отечественной войне не закончилась, что она будет продолжаться. Мне кажется, забыть это невозможно. Хотя в моей семье не было никого, кто был на фронте, - только лишь потому, что мои родители были в лагерях, - я, пока я жив, забыть войну не могу. Я думаю, что это передается от дедов через детей к внукам и правнукам, и они напишут такие книги. Будут сидеть в архивах, собирать документы и воспоминания, будут читать их, как это делал Толстой. Неужели они не захотят, чтобы история их Отечества воскресла? Нет, я не верю в это.

(А. Платонов «Взыскание погибших»)

Взыскание погибших

Рассказ-икона

После войны, когда на нашей земле будет построен храм вечной славы воинам, то против него… следует соорудить храм вечной памяти мученикам нашего народа. На стенах этого храма мертвых будут начертаны имена ветхих стариков, женщин, грудных детей.

Они равно приняли смерть от рук палачей человечества…

А.П. ПЛАТОНОВ

Андрея Платоновича Платонова нельзя назвать в точном каноническом смысле исповедником и мучеником. Но он тот, о ком сказано в Евангелии – соль земли, которая не потеряет своей солености ни в испытаниях, ни в мучениях. Жизнь и творчество писателя есть развертывание-возрастание того евангельского гречишного зерна в дивное древо, в тени которого мы обретаем дыхание благодати, источники духовного света.

Как это возможно говорить о человеке, воспоминания о котором не дают нам видимых следов исповедничества, который никогда не был замечен в явном или скрытом диссидентстве, открытой оппозиции безбожной власти, которого можно "упрекнуть" в горячем желании служить своим трудом, даже жизнью, строившей коммунистическое будущее Родине? Мы дерзнем, ибо за Платонова говорят его судьба и его писания, хранящие в себе генетический код христианства – смиренного русского православного сознания.

О жизни Платонова можно сказать, что это была жизнь во Христе и тогда, когда он, юношески заблуждаясь, принял рабоче-крестьянскую революцию как исполнение Божией воли, справедливости. И тогда, когда, осознав, что "без Бога невозможно ничего сотворить", он отказал революционным строителям в праве быть "соработниками Бога во вселенной" (отец Сергий Булгаков), и тогда, когда своими письменами он засвидетельствовал, что душа народная, богоданная не променяет духовного дара на материальные блага, не от Бога идущие, и когда в самой своей судьбе, в своем свободном человеческом выборе он реализует формулу соборного сознания, основанного на вере в единство Церкви земной и Небесной, живого и небесного христианского народа.

Можно ли считать Платонова исповедником… Вероятно, можно, ведь современные Платонову критики наметанным глазом узнавали враждебный духу времени строй мысли и стиля писателя: "как по Евангелию"! Платонова упрекали в "религиозном христианском представлении о большевизме", преследовали за "христианскую юродивую скорбь и великомученичество", "религиозный христианский гуманизм". Неприемлемым для эпохи духовного "западничества", детищем которого стала идея и воплощение социалистической революции, было платоновское "собирание народа", собирание, основанное на напоминании тех духовных оснований, которые некогда составили Святую Русь, помогли ей выжить и сохранить духовно-материальную самоидентификацию в условиях иноземного гнета, разрушительных войн, огненных искушений.

Можно ли считать Платонова мучеником?..

5 января 2002 года на могиле Армянского кладбища была отслужена заупокойная панихида по рабу Божиему Андрею, скончавшемуся 51 год назад. В поминальных молитвах прозвучали тогда имена самых любимых Андреем Платоновичем людей – "вечной Марии", жены писателя, и сына Платона. Богу было угодно забрать их почти в один день: Марию Александровну – 9 января 1983 года, Платона – 4 января 1943 года, может быть, затем, чтобы отныне они поминались нераздельно, одним вздохом любви, как они некогда жили и хотели бы жить вечно.

"Видишь, как трудно мне. А как тебе – не вижу и не слышу, – пишет в 1926 году Платонов в кажущуюся в горести разлуки недосягаемо далекой Москву из Тамбова. – Думаю о том, что ты сейчас там делаешь с Тоткой. Как он? Мне стало как-то все чуждым, далеким и ненужным. Только ты живешь во мне – как причина моей тоски, как живое мучение и недостижимое утешение…

Еще Тотка – настолько дорогой, что страдаешь от одного подозрения его утратить. Слишком любимое и драгоценное мне страшно – я боюсь потерять его…"

Платонов потеряет сына и воспримет эту потерю как расплату за свои убеждения. Он потеряет сына дважды. Первый раз, когда 4 мая 1938 года Платон будет арестован. В сентябре Военная коллегия Верховного суда СССР приговорит его к 10 годам тюремного заключения по статьям: измена Родине и соучастие в террористическом акте. Арест санкционировал заместитель Ежова Михаил Фриновский. Пятнадцатилетнего мальчика вынуждали признаться, что он обсуждал вопросы совершения террористических актов над Сталиным, Молотовым и Ежовым. Позже Платон скажет: "Я дал ложные, фантастические показания с помощью следователя <…> чего фактически не было, а подписал я эти показания под угрозой следователя, что если я не подпишу показания, то будут арестованы мои родители".

Второй раз – после чудесного возвращения сына домой в 1940 году. Тогда этому возвращению безмерно помог Михаил Шолохов, которого связывало с Платоновым чувство единства малой родины, родины предков, родины детства – любовь к донским просторам. Платон вернулся из лагерей смертельно больной туберкулезом.

В начале войны Платонов готовит к изданию книгу с символическим названием "Течение времени". Война остановит ее выход. Эвакуация в Уфу для Платонова будет недолгой, он добьется отправки на фронт. Осенью 1942 года Платонов утверждается военным корреспондентом в действующую армию. С апреля 1943 года он – спецкорреспондент газеты "Красная звезда", капитан административной службы, таково его воинское звание.

"За театром Красной Армии была больница, где Тоша лежал, зимой 43-го года меня вызвали врачи: "Мария Александровна, забирайте его, он умирает". Машины не было. Соболев дал мне бензину, я привезла Тошеньку домой и телеграммой вызвала Платонова с фронта…" – вспоминала вдова А.П. Платонова. Вызванный увидеться с умирающим сыном Платонов на другой день после похорон уезжает на фронт, еще не зная, что увозит с собой вещественный знак памяти об ушедшем сыне – его смертельную болезнь.

"Я чувствую себя совершенно пустым человеком, физически пустым – вот есть такие летние жуки. Они летают и даже не жужжат. Потому что они пустые насквозь. Смерть сына открыла мне глаза на мою жизнь. Что она теперь, моя жизнь? Для чего и кого мне жить? Советская власть отняла у меня сына – советская власть упорно хотела многие годы отнять у меня и звание писателя. Но моего творчества никто у меня не отнимет. Они и теперь-то печатают меня, скрипя зубами. Но я человек упорный. Страдания меня только закаляют. Я со своих позиций не сойду никуда и никогда. Все думают, что я против коммунистов. Нет, я против тех, кто губит нашу страну. Кто хочет затоптать наше русское, дорогое моему сердцу. А сердце мое болит. Ах, как болит! <…> Вот сейчас я на фронте многое вижу и многое наблюдаю (Брянский фронт. – Д.М.). Мое сердце разрывается от горя, крови и человеческих страданий. Я много напишу. Война меня многому научила" (из донесения старшего оперативного уполномоченного в секретно-политическое управление НКВД СССР от 15 февраля 1943 года на А.П. Платонова).

"Что она теперь, моя жизнь? Для чего и кого мне жить…" С потерей самой дорогой земной привязанности Платонов окончательно теряет усыновленность временному. Потеря усиливает в нем то всегда присущее ему особое чувство родства своему народу, гибнущему теперь на фронтах войны, и святой ненависти к тем, кто хочет затоптать наше русское, дорогое сердцу – бессмертную душу народа. Уход любимого существа наполняет новой силой жизни – не для себя: его "я" умерло, чтобы дать простор внеличному существованию: "А сердце мое болит. Ах, как болит! <…> Мое сердце разрывается от горя, крови и человеческих страданий. Я много напишу. Война меня многому научила". С фронта шли письма: "Мария, сходи в церковь и отслужи панихиду по нашему сыну".

Страдания не только закаляют, они могут просветлять, обострять зрение – духовно обрезывать. Так было с Платоновым. Военная проза писателя пронизана необыкновенным светом, хотя вся она – правдивый и неприкрашенный документ людских страданий и смертей. Ее вершиной стал рассказ "Взыскание погибших", написанный в октябре 1943 года, спустя девять месяцев со дня смерти сына.

В первой редакции рассказа, как свидетельствует Н.В. Корниенко, сохранилось описание Киева (рассказ посвящен героической переправе через Днепр); оно было исключено позже, возможно, и по цензурным соображениям: "Но сильные молодые глаза и в лунные ночи могли увидеть днем вдалеке древние башни святого города Киева, матери всех городов русских. Он стоял на высоком берегу вечно стремящегося, поющего Днепра, – окаменевший, с ослепшими очами, изнемогший в гробовом немецком склепе, но чающий, как вся поникшая вокруг него земля, воскрешения и жизни в победе…"

Для Платонова Киев был родоначальником русской святости, которой он чувствовал себя причастным: ведь детская родина писателя, Ямская слобода, располагалась на знаменитом воронежско-задонском богомольном тракте, по которому от воронежских святынь в Задонский монастырь шли богомольцы, странники, Божии старушки на поклонение. По Задонскому шоссе пролегал киевский богомольный тракт, и образы странников, идущих на поклонение в Киево-Печерскую Лавру через Воронеж, не покидал прозу Платонова 1920-х годов.

Зачин рассказа накрепко увязывал тему воскрешения и жизни в победе, столь понятную в своем прямом смысле сражающимся за Родину солдатам, с темой святости – понятием, чуждым только вещественного смысла. Образ города – матери городов русских, изнемогшего, ослепшего, но не утратившего своей святости и веры в торжество истинного воскрешения и окончательной победы над смертью и разрушением, как увертюра, задает тему рассказа – тему святости матери, взыскующей всех своих погибших детей в покаянии и чающей воскрешения мертвых и жизни будущего века.

Удивительно, как удается Платонову осязаемо передать присутствие святости, ее невещественную, но грозную даже для материального врага силу.

"Мать вернулась в свой дом. Она была в беженстве от немцев, но она нигде не могла жить, кроме родного места, и вернулась домой. <…> На своем пути она встречала немцев, но они не тронули эту старую женщину; им было странно видеть столь горестную старуху, они ужаснулись вида человечности на ее лице, и они оставили ее без внимания, чтобы она умерла сама по себе. В жизни бывает этот смутный отчужденный свет на лицах людей, пугающий зверя и враждебного человека, и таких людей никому непосильно погубить, и к ним невозможно приблизиться. Зверь и человек охотнее сражается с подобными себе, но неподобных он оставляет в стороне, боясь испугаться их и быть побежденным неизвестной силой" (курсив в цитатах везде наш. – Д.М.).

О чем прямо имеющим уши слышать говорит писатель? О святости, рожденной страданием, святости матери, идущей на могилу своих детей. Образ святости в описании Платонова имеет канонический характер: "смутный отчужденный свет" напоминает нам, что сияние святости действительно иноприродно зверю и враждебному человеку – это сияние божественной любви. Его "загадку" не разгадать и не победить силам князя мира сего, которые действительно "охотнее сражаются с подобными себе": "Враги душевные никому и нигде не дают покоя, особенно если отыщут в нас слабую сторону", – говорил преподобный Амвросий Оптинский. Святость действительно побеждает зверя и укрощает лютость врага, как свидетельствуют жития святой Марии Египетской, преподобного Сергия Радонежского, Серафима Саровского…

Удивителен в своей простоте, христианском смирении, в своем соборном духе разговор ее с соседкой, Евдокией Петровной, молодой женщиной, некогда полной, а теперь ослабевшей, тихой и равнодушной: двоих ее малолетних детей убило бомбой, когда она уходила из города, а муж пропал без вести на земляных работах, "и она вернулась обратно, чтобы схоронить детей и дожить свое время в мертвом месте.

– Здравствуйте, Мария Васильевна, – произнесла Евдокия Петровна.

– Это ты, Дуня, – сказала ей Мария Васильевна. – Садись со мной, давай с тобой разговор разговаривать. <…>

Дуня с покорностью села рядом <…>. Обоим теперь было легче <…>.

– Твои-то все померли? – спросила Мария Васильевна.

– Все, а то как же! – ответила Дуня. – И твои все?

– Все, никого нету, – сказала Мария Васильевна.

– У нас с тобой поровну никого нету, – произнесла Дуня, удовлетворенная, что ее горе не самое большое на свете: у других людей такое же".

Больная душа Марии Васильевны соглашается с советом Дуни "жить как мертвая", но тоскующее, любящее сердце не смиряется с тем, что ее любимые "лежат там, стынут теперь". Образ братской могилы, забросанной "чуть-чуть землей", с крестом из двух веток, поставленным рукой Евдокии Петровны, напоминает старинную казацкую песню о "милостивом человеке", схоронившем в могиле 240 человек и поставившем крест дубовый с надписью: "Здесь лежат с Дону герои. Слава донским казакам!", с той лишь разницей, что Дуня не верит, что вечная слава-память будет этим крестом охранена: "Я им крест из двух веток связала и поставила, да это ни к чему: крест повалится, хоть ты его железный сделай, а люди забудут мертвых…"

Видимо, дело не в материале, из которого сделан крест: слава донских казаков была сильна памятью живого народа, вечно литургически поминающего их, и мирски – в песнях. Дуня не верит в памятливость своего народа. Не верит в нее и Мария Васильевна. Это главная причина ее скорби. "Потом, когда уже свечерело, Мария Васильевна поднялась <…> и пошла в сумрак, где лежали ее дети – два сына в ближней земле и дочь в отдалении. <…> Мать села у креста; под ним лежали ее нагие дети, умерщвленные, поруганные и брошенные в прах чужими руками <…>

– ...Пусть спят, я обожду – я не могу жить без детей, я не хочу жить без мертвых…"

И словно в ответ на молитву она услышала, как из "тишины мира прозвучал ей зовущий голос дочери <…>, говорящий о надежде и радости, о том, что сбудется все, что не сбылось, а умершие возвратятся жить на землю, и разлученные обнимут друг друга и не расстанутся более никогда.

Мать расслышала, что голос ее дочери был веселый, и поняла, что это означает надежду и доверие дочери на возвращение к жизни, что умершая ожидает помощи живых и не хочет быть мертвой".

Удивительна эта звучащая "тишина мира" и вещественно услышанная радость в голосе дочери – так осязаемо вещественны посещения жильцов Небесного Царства для жителей дольнего мира. Услышанная весть меняет направление мыслей матери: "Как же, дочка, я тебе помогу? Я сама еле жива <…> Я одна не подыму тебя, дочка; если б весь народ полюбил тебя да всю неправду на земле исправил, тогда бы и тебя, и всех праведно умерших он к жизни поднял: ведь смерть-то и есть первая неправда!.."

Платонов вновь прямо и недвусмысленно обращается этими словами простой православной женщины к имеющим уши слышать с напоминанием, что только литургическая соборная любовь всего народа ("если б весь народ полюбил тебя") и всенародное покаяние ("всю неправду на земле исправил"), может "всех праведно умерших" к жизни поднять, то есть взыскать погибших от греха, ведь смерть и есть следствие греха, "и есть первая неправда!.."

Читая эти исполненные канонической веры слова, трудно представить, какими глазами надо читать Платонова, чтобы приписать ему оккультизм и сектантские воззрения, а ведь именно такие идеи навязываются писателю порой даже на страницах церковных периодических изданий.

"К полудню русские танки вышли на Митрофаньевскую дорогу и остановились возле посада на осмотр и заправку <…>. Возле креста, связанного из двух ветвей, красноармеец увидел старуху, приникшую к земле лицом. <…>

– Спи пока, – вслух сказал красноармеец на прощанье. – Чьей бы ты матерью ни была, а я без тебя тоже остался сиротой.

Он постоял еще немного, в томлении своей разлуки с чужой матерью.

– Темно тебе сейчас, и далеко ты ушла от нас… Что ж делать-то! Сейчас нам некогда горевать по тебе, надо сперва врага положить. А потом весь мир должен в разуменье войти, иначе нельзя будет, иначе – все ни к чему!..

Красноармеец пошел обратно, и скучно ему стало жить без мертвых. Однако он почувствовал, что жить ему теперь стало тем более необходимо. Нужно не только истребить намертво врага жизни людей, нужно еще суметь жить после победы той высшей жизнью, которую нам безмолвно завещали мертвые <…>. Мертвым некому довериться, кроме живых, – и нам надо так жить теперь, чтобы смерть наших людей была оправдана счастливой и свободной судьбой нашего народа и тем была взыскана их гибель".

Так Платонов явственно увязывает тему смерти с "неправдой на земле", то есть грехом как следствием нежелания жить "высшей жизнью". Он недвусмысленно свидетельствует, что долг перед "праведно умершими" (вспомним, что праведность – понятие церковное, означающее жизнь по правде, то есть в согласии с божественными заповедями) требует соборной памяти живых об усопших, возможной лишь в церковной литургической молитве, которой Россия почти лишилась, ибо ее сыновья перестали жить "высшей жизнью" и потеряли то сияние святости, которое могло бы не допустить приближения "зверя".

Название рассказа не допускает недопонимания смысла платоновского завещания нам, ныне живущим, заключенного в художественной плоти текста. "Взыскание погибших" – название одной из самых почитаемых на Руси икон Пресвятой Богородицы, иконы, обладающей благодатью утешения родительской скорби, икона отцов и матерей, молящихся о своих детях. Для неправославного внецерковного сознания это название связывается с идеей поиска без вести пропавших людей, тогда как Церковь молится перед ней о погибающих и заблудших прежде всего духовно, а не физически. Молитва перед этой иконой есть выражение последней надежды на помощь Пречистой Девы в освобождении от вечной гибели человека, над которым добро окончательно утратило свою силу.

Рассказ не дает нам оснований считать, что в нем идет речь о "праведно погибших" детях Марии Васильевны, что именно к ним относится молитва взыскания погибших: вместе с матерью мы слышим веселый голос ее дочери, свидетельствующий, что Частный суд возвел ее в обитель, где нет воздыхания и плача: "А дочка моя повела меня отсюда куда глаза глядят, она любила меня, она дочь моя была, потом она отошла от меня, она полюбила других, она полюбила всех, она пожалела одного – она была добрая девочка, она моя дочка, – она наклонилась к нему, он был больной, он раненый, он стал как неживой, и ее тоже тогда убили, убили сверху от аэроплана…", – рассказывает-причитает Мария Васильевна. И эпиграф рассказа "Из бездны взываю. Слова мертвых", как известно, являющийся парафразом слов живых, слов псалма Давида, столь часто звучащих на богослужении: Из глубины воззвах к Тебе, Господи, и услыши мя, указывает нам на то, что рассказ есть предостережение Церкви Небесной, Церкви праведников, исповедников, мучеников земли Российской к ныне живущим, что весь рассказ есть художественная проекция молитвы святой Матери-Родины о неправедно живущих ее детях, своими грехами открывших врата смерти физической – войне – и духовной – забвению "высшей жизни".

Грозно звучит предостережение красноармейца, в котором угадывается сам Платонов, ведь его главная героиня носит имя его матери, о том, что "весь мир должен в разуменье войти, иначе нельзя будет, – иначе все ни к чему!"

Мы говорили о невещественном свете, которым исполнен этот грустный рассказ, в котором столь видимо торжествует смерть и разрушение. Этот невещественный свет составлен сиянием любви, которая заставляет мать "пройти сквозь войну", потому что "ей было необходимо увидеть свой дом, где она жила жизнь, и место, где в битве и казни скончались ее дети". Любви, которая бережет ее от случайной смерти; любви, взыскующей вечной жизни усопшим; любви, которая помогает Дуне перенести собственную неутешную боль; любви даже до смерти дочери Марии Васильевны к незнакомому ей раненому бойцу; любви, позволяющей красноармейцу признать в усопшей старухе и свою мать и томиться скорбью в разлуке с ней; любви, которая явственно рождает образ любви соборной, любви мертвых к живым и живых к мертвым, любви, обещающей, что "сбудется все, что не сбылось, а умершие возвратятся жить на землю, и разлученные обнимут друг друга и не расстанутся более никогда".

1

2

3