Глава II

«Конкретная метафизика» П. А. Флоренского

Павел Александрович Флоренский (1882— 1937) сочетал в себе качества разносторонне­го ученого (он занимался различными облас­тями естествознания, и прежде всего матема­тикой) и религиозного мыслителя. Развивая концепцию всеединства, заложенную в рус­ской мысли В. С. Соловьевым, он стремился к синтезу богословия, философии и науки. Философии «отвлеченных начал» Флоренский противопоставил «конкретную метафизику», разрабатывал своеобразные теодицею и ант­роподицею. Он — создатель оригинальной философии языка и символа.

1. Жизнь и творчество

Родился П. А. Флоренский в Грузии. Отец его — инженер путей сообщения, мать проис­ходила из рода карабахских беков. Окончил Тифлисскую гимназию. В гимназии увлекался естественными науками, много эксперименти­ровал. Летом 1899 г. он пережил духовный кри­зис, когда ему открылась ограниченность на­учного миросозерцания. В результате он при­шел к вере в Бога, к вере своих дедов и праде­дов по отцовской линии, которые были священ­нослужителями Костромской епархии.

В 1900 г. Флоренский поступил на физико-математический факультет Московского уни­верситета. Большое влияние на него здесь ока­зал один из основателей московской философ-ско-математической школы Н. В. Бугаев, раз­вивший оригинальное учение, названное им аритмологией (учением о прерывности). Фло­ренскому импонировала идея В. С. Соловьева о глобальном синтезе богословия, философии и науки, которую его учитель Бугаев конкре­тизировал в понятии «философско-математи-ческого синтеза». К синтезу всего доступного человеку знания на основе математики в свои ранние годы стремился и Флоренский. Тогда и оформился его «математический идеализм»

весьма радикального свойства, о котором он писал: «В эти же годы юности выросло и ут­вердилось коренное убеждение, что все воз­можные закономерности бытия уже содержат­ся в чистой математике как первом конкретном, а потому доступном использованию, самооб­наружении принципов мышления — то, что можно было назвать математическим идеализ­мом; и в связи с этим убеждением явилась по­требность построить себе философское миро­понимание, опирающееся на углубленные ос­новы математического познания»¹. Параллель­но занятиям математикой Флоренский углуб­ленно изучал философию.

В 1904 г. Флоренский познакомился с бу­дущим своим духовником, епископом-стар­цем Антонием (Флоренсовым), который жил на покое в Донском монастыре. Епископ Ан­тоний не благословил Флоренского принять монашество, к которому тот стремился, но благословил учиться в Московской духовной академии, находившейся в Сергиевом Поса­де. В годы своего второго студенчества (1904—1908) Флоренский стал близок со старь цем Гефсиманского скита Троице-Сергиевой лавры иеромонахом Исидором. В эти годы он сосредоточивается на теме церкви, пишет большую работу «Понятие Церкви в Священ­ном Писании» (1906), где уже намечены его основные богословские идеи. Его кандидатс­кое сочинение «О религиозной истине» было опубликовано под названием «Столп и утвер­ждение Истины» (1908). По окончании курса духовной академии Флоренский был утверж­ден и. о. доцента по кафедре истории фило­софии. За время преподавания в академии (1908—1919) он создал ряд курсов по исто­рии античной философии, философии Канта, философии культуры и культа. В 1914 г. Фло­ренский защитил магистерскую диссертацию, которая легла в основу его самой известной книги «Столп и утверждение Истины. Опыт православной теодицеи» (М., 1914), и стал профессором Духовной академии. В 1911 г. он был рукоположен в сан священника. В 1912— 1917 гг. Флоренский был редактором журна­ла «Богословский Вестник».

Революция не явилась неожиданностью для Флоренского. Он много писал о духовном

'Богословские труды. М., 1982. Сб. 23. С. 266.

или реально присущи и человеку. Но по-на­стоящему начинается он только тогда, когда восстает против обыденности, необходимос­ти, общеобязательности истин разума, науки и морали, когда приступает к поискам смыс­ла и иных условий существования: «Мир не удовлетворяет человека, и он начинает искать лучшего»¹. Существование человека понима­ется Шестовым как начало, не имеющее кон­ца, как открытость к бесконечности, как бес­конечная возможность и возможность беско­нечности.

Героические и стоические мотивы никогда не исчезали из работ Шестова, поэтому име­ются основания говорить о гуманизме его фи­лософии. Этот гуманизм окрашен различны­ми —- вплоть до противоположности — тона­ми. В нем есть и жалость к человеку, и ярость перед его состояниями бессилия и покорнос­ти; тихая, глубоко скрытая любовь к человеку и гордость за упорство человеческих поисков смысла; он одинаково приветствует и освобож­дение человека от природы, и его освобожде­ние от богов; он видит слабость человеческой силы и силу человеческой слабости, отчаяния; он колеблется между преклонением перед са­мым ничтожным из ничтожнейших и восхи­щением перед гениальностью одинокой, все презирающей личности.

Эти высказывания так или иначе связаны с его «догматической» религиозностью и от­страненностью от повседневности и обще­ственной жизни. Как «эмпирический» чело­век, он довольно терпимо и спокойно отно­сился к наличной социальной действительно­сти, как философ — был чужд ей, поскольку она текла вдалеке от его поисков смысла и тайн бытия. Отчасти поэтому Шестов мало писал об истории и обществе, хотя, несомнен­но, у него было определенное к ним отноше­ние. История и всякое развитие отталкивали его. В том числе и потому, что в них, как пра­вило, пытались отыскать подлинность, об­ласть разрешения жизнесмысловых проблем.

В духе своей мировоззренческой ориента­ции Шестов избегал вопросов социальной философии (что в значительной степени ему и удавалось). Однако существовал «остаток»

социального и исторического, от которого не могла устраниться его философия трагедии и одиночества. Он был связан с проблемой об­щения.

Шестов многократно подчеркивал, что об­щение неизбежно оборачивается приспособ­лением индивидов к среднему и общему и со­провождается невольным отступлением от подлинности, соскальзыванием в сферу лжи и несвободы. В своих размышлениях об об­щении Шестов сознательно сводил к миниму­му социальный аспект этого вопроса, посколь­ку его волновала проблема взаимоотношения Я и Ты. Она не могла не волновать Шестова, ибо его философия трагедии и одиночества была именно философией, так или иначе свя­занной с познанием, с сообщением, с обра­щением по меньшей мере еще к одному че­ловеку, к другому, ближнему и т. д. Бердяев отмечал: «Трудность была в невыразимости словами того, что мыслил Л. Шестов об ос­новной теме своей жизни, невыразимости главного... Мы тут стоим перед очень глубо­кой и мало исследованной проблемой сооб­щаемое™ творческой мысли другому... Л. Ше­стов прямо не интересовался этой пробле­мой... Но его философия очень остро ставит эту проблему, он сам становится проблемой философии. Противоречие его было в том, что он был философом, т. е. человеком мысли и познания, и познавал трагедию человеческо­го существования, отрицая познание»².