Д.С.Самойлович (1774-1805)

Рассуждение о прививании чумы (оригинал на французском языке)

Чума — болезнь гнилостная и очень опасная. Опасность эта, грозящая только человеку, проистекает от легкости и от быстроты заражения; хотя и от чумы можно выздороветь, как и от других эпидемических болезней, но ее, видимо, следует страшиться более других, ибо уберечься от нее мы не умеем, если не избегать соприкосновения с чумными больными и с зачумленными предметами.

Я недостаточно знаю, чему приписать удивительную быстроту, с какой распространяется этот губительный бич людей. Сказать, что чумный яд, более слабый в странах, где эта болезнь эндемична, распространяет с большей скоростью свои гибельные частицы только в новых областях, куда ветер занес его впервые, это значит исходить из ложной теории для объяснения несомненного факта. В действительности воздуху не следует придавать в этом никакого значения, ибо я в другом месте уже доказал, что заражение происходит только путем прикосновения. Я считаю более обоснованным искать причину этой массовой гибели людей в отчаянии и ужасе, которые подавляют мужество и угнетают душу человека.

Неудивительно, что эти страсти легко овладевают людьми, которые внезапно начинают испытывать симптомы неслыханной дотоле болезни, опустошающей города и села; заболевший ею отчаивается в своем выздоровлении, ибо не ждет помощи ни от родственников, убегающих от него, ни от врачей, боящихся приблизиться к нему, ни даже от бога, на которого он в это время смотрит, как на существо, в своем гневе простершее карающую руку. Ужас овладевает всеми чувствами и леденит душу; телесные и душевные силы подавлены. Тот человек, в ком доверие к средствам врачебного искусства и природе могло бы помочь организму в выведении губительного яда из кровеносных путей, все же умирает, ибо его обуревают противоположные чувства, приводящие его к гибели.

Когда оспа впервые появилась в Сибири, народы, жившие в Тобольской, Иркутской, Якутской и других губерниях, были объяты ужасом, подобно тому, как это наблюдается в Европе при чуме, и эти губернии подверглись величайшему опустошению. В настоящее время жители Сибири прививают себе оспу без опасения, и если оспа все появляется, они ее менее страшатся: теперь оспа не опустошает Сибири, как это было в прежнее время.

Таким образом, важнейшей задачей при заразных болезнях, по-видимому, является устранение ужаса, отчаяния, малодушия. И тогда не будет массовой гибели заболевших, ибо они будут считать себя вне опасности, раз ухаживающие за ними родственники или нанятые для этого люди обслуживают их без боязни. Докторы и лекари, смело подающие им помощь, тем самым будут поддерживать в больных надежду на излечение; мало-помалу организм выйдет из состояния оцепенения, кровообращение оживит полуугасшие силы; пробужденная природа избавится (от вредных начал) через выделительные органы и больные в большинстве своем выздоровеют.

Чтобы добиться столь спасительной цели, я позволю себе предложить европейским ученым прививание чумы. Мы живем в просвещенном веке, когда наука и искусство достигли совершенства и медицина освободила учение о болезнях от фантастических измышлений, которым в прежние века предавались врачи. Нам уже лучше известны природа и течение чумы, и, если мне позволено сказать, появление этой болезни в России и особенно в Москве пролило новый свет на эту область науки, ибо дало поразительные доказательства тому, что в воздухе не содержится болезнетворного начала чумы, что она передается из одного места в другое только через зараженные вещи и что контакт есть единственный способ передачи чумной заразы. А если так, то не возможно ли уменьшить губительное распространение этой болезни с помощью ниже описанного средства? И если с помощью этого лечебного метода мы могли бы легко добиться излечения столь страшной болезни, для лечения которой до настоящего времени еще не удалось выработать правильных указаний и которой еще нельзя противопоставить лекарства, сколько-нибудь ограждающие от опасности, то разве это не значило бы, что мы открыли для человеческого рода новый источник продления жизни?

Во время чумы ничто так не угнетает больных, как то, что они лишены необходимой помощи и предоставлены своей несчастной участи. Как много встречается таких больных, которым малейшее облегчение и самое легкое утешение сохранили бы жизнь, не доводя их до отчаяния! И если делать прививание тем, кто должен обслуживать чумных больных, то последние не окажутся в беспомощном состоянии, что угнетает их так же, как и сама болезнь, и чумные будут умирать в меньшем количестве.

Но этим не ограничивается польза прививания; столь же большие выгоды проистекают от нее и для лиц, окружающих зараженного чумою в частном доме. Там ведь трудно уберечься от прикосновения к больному или к вещи, которой он пользовался. Какие ужасные затруднения возникают в этих условиях! Все старательно избегают и боятся друг друга; возможно ли при таких условиях усердно помогать тому или тем, у кого обнаружено заражение чумой? Прививание должно покончить с такой прискорбной нерешительностью и трусливым стремлением избегать друг друга: кто подвергся прививанию, не будет более опасаться, что умрет от чумы, и протянет руку помощи тем, кто в ней нуждается.

Пойдем дальше. От частного дома и больницы перейдем к городу и деревне. Чего будет опасаться горожанин или земледелец, раз увидит, что множество людей нарочно подвергаются заболеванию, которое дотоле считалось страшнейшим бичом человеческого рода, и что они легко выздоравливают от него! И тот, и другой без страха лягут в чумную больницу, чтобы там получить излечение, или будут лечиться на дому в удобной обстановке, уверенные в выздоровлении. Не будет в народе боязни чумы и проистекающих от этого волнений; опасность чумы уменьшится настолько, насколько возрастет чувство безопасности, внушаемое прививанием, и чумной яд более не погубит столько жертв.

Я не думаю, чтоб во время эпидемии чумы прививание оказалось менее благотворным, чем прививание в разгар оспенной эпидемии. Если оспопрививание уже тысячу раз подавляло ярость этой болезни в Азии, Европе и Америке, причем смертельные симптомы поддавались воздействию простейших врачебных приемов, то вероятно ли, чтобы прививание одержало меньшую победу в борьбе с чумой? И как просто станет ближе наблюдать эту болезнь, которой так боятся, и оказывать помощь при всех различных припадках, изменяющих ее обычное течение!

... Два счастливых события зародили во мне идею об этой операции; из них я извлек материал для предположений и последующих рассуждений — это быстрое излечение от чумы доктора Погорецкого и мое.

В больницах, где я заперся, мне часто приходилось делать различные операции чумным больным; особенно часто я делал разрезы чумных бубонов, когда они достигали необходимого созревания. Выжимая из них гной, я не мог избежать загрязнения пальцев вытекавшим из них гноем; хотя я очищал от гноя свой бистури или ланцет со всеми необходимыми предосторожностями, но так как они мне нужны были каждую минуту, я их всегда имел при себе в сумке. Отсюда легко заключить, что я не только всегда имел дело с чумным ядом, но что яд этот всегда был в моих карманах. Я, подобно другим, испытал приступы чумы, но с какой легкостью я их перенес! Между тем все работавшие со мной в госпиталях подлекари и другие лица, обслуживавшие больных, испытывали ужаснейшие страдания и в большинстве гибли. Но ведь они были таких же лет, как и я, такого же здоровья и такого же, примерно, темперамента, мы соблюдали один и тот же режим, дышали одним и тем же воздухом. Откуда же такое различие в проявлениях болезней, которое оказалось столь гибельным для них и счастливым для меня? Нельзя ли допустить, что чумной яд, который внедрился в соки их организма, был другой природы или по крайней мере был более ядовитым, чем тот, который проник в меня? Не могу ли я считать, что, погружая свои пальцы в яд, заразительность которого ослаблена доброкачественным гноем, или имея при себе инструменты, которые также погружались в этот гной, я этим путем подвергался своего рода инокуляции? Между тем мои помощники, накладывая припарки и прикасаясь к несозревшим бубонам, содержавшим гной еще неослабленной силы, отважно подвергались всей ярости врага, принесшего им гибель.

Погорецкий, как и я, быстро оправился от болезни; он заразился в больнице, где пользовал чумных больных в то время, когда эпидемия была уже в периоде стихания, и из всех работавших вместе с ним в госпитале он один заболел. Можно считать, что чумной яд тогда не обладал ни такой сильной гнилостностью, ни столь проникающей летучестью. Симптомы болезни у Погорецкого не были тяжелыми, да и способ, которым он заразился, мог смягчить эти симптомы. Действительно, повязка с чумного бубона прилепилась к каблуку его ботинка на несколько часов и из-за этой повязки он заболел чумой (так он сообщил рапортом в противочумную комиссию). Гной в этой повязке несомненно содержал чумной яд, но яд, разбавленный гноем и наполовину потерявший свою активность или почти лишенный своих естественных свойств. Чего же Погорецкому оставалось опасаться после такого рода инокуляции? И разве он, подобно мне, не должен был легко избежать опасностей, которые повели бы к гибели столь многих других?

Воспользуемся сравнением и для этого бросим беглый взгляд на прививание оспы. Как только было введено оспопрививание, шествие смерти в упомянутых губерниях Сибири приостановилось, прекратились опустошения от эпидемии, и люди, которые до того гибли тысячами, могли уже переносить эту болезнь в любом возрасте, как маленькие дети в других климатических условиях. Чему же, скажите пожалуйста, приписать такое спасительное изменение свойств оспенного яда, а оно уже может быть засвидетельствовано во многих странах? Разве нельзя смотреть на гной, обволакивающий оспенный яд в выбранном для инокуляции гнойничке, как на маслянистую оболочку, мешающую яду после прививки проявить столь сильное действие, как если бы он проник в тонкой форме и со всей энергией своей активности?

Если этот гной предупреждает столько гибельных последствий в случае оспы, готовой обезлюдить нашу Сибирь, почему он окажется лишенным этой способности, когда чума производит такие же опустошения в других местах? В особенности, если делающий прививание умеет получать гной в должное время и выжимает его из совершенно созревших бубонов, из которых вытекает материя белая, вязкая, без запаха, слвом, доброкачественный гной. Все говорит в пользу этой аналогии. И если природа при столь сходном внешнем виде гноя внушает врачу, обдумывающему свои операции, мысли о прививке, то опыт должен с успехом оправдать смелость и усердие врача в пользу человечества.

Однако, так как успех, по-видимому, зависит от последнего условия больше, чем считают, уместно войти в большие подробности и развить мои доводы касательно выбора бубона, и которого берется материал для прививания.

Если бубон еще не созрел или если он еще от этого далек, то чумной яд, можно считать, еще почти не изменил своих начальных свойств; он обладает еще той ядовитостью, которую природа должна еще постепенно смягчить, сплавляя его, так сказать, с другими доброкачественными веществами, устраняющими прежние симптомы. Когда активность твердых частей организма достигла высшего напряжения, а кровообращение обладает чрезмерной стремительностью, что можно думать о яде, вызвавшем этот поток и ускоряющем ход всей жизненной машины? Будет ли он более доброкачественной природы в бубоне болезненном и воспаленном, или же тогда, когда все эти вызванные ядом припадки закончились абсцессом, когда покой восстановлен и ярость яда обуздана? Поэтому никогда не следует брать для прививания гной из несозревшего бубона, и только с помощью этой мудрой предусмотрительности можно будет оградить привитых от опасных явлений и сложных наружных признаков, которые ведут к гибели многих несчастных в разгар чумы.

Все это нужно учитывать и тогда, когда придется делать прививание гноя, взятого из карбункула, хорошо нагноившегося, в котором омертвевшая часть уже отделилась от здоровых тканей: до этого из него вытекает едкая жидкость, или, если угодно, вид ихорозного гноя, который мог бы только обострить болезнь, которая и без того обладает слишком острым течением.

Если, наоборот, точно следовать указанному мною методу, есть все основания считать, что он значительно уменьшит опасность и последствия этой операции. Внимательный оператор, уверенный в характере той болезни, которая последует от прививания и которую он уже наблюдал в других условиях, тщательно исследует ее течение; он наперед сообщит привитому ее симптомы, равно как предскажет наружные признаки, которые появятся, и сам, так сказать, определит, когда им появиться. Правильное предсказание врача ободрит робкую душу больного; все будет протекать в спокойной уверенности с той и с другой стороны; больной не будет бояться оператора, а врач ничуть не будет опасаться последствий тех припадков, с которыми он приготовился бороться...

Только что указанные условия не являются единственными, которые необходимы для обеспечения предложенного мною прививания; существуют также различные приготовительные мероприятия, оказывающие большое влияние на эту операцию. Почему бы им не оказаться столь же полезными для прививания чумы, как и при прививании оспы? Аналогия говорит полностью в мою пользу.

Перед тем, как войти в помещение, где будет сделано прививание, необходимо принять теплую ванну или обмыть тело такой же водой для смягчения кожи и раскрытия кожных пор. Такое же обмывание нужно продолжать делать и после прививания до появления симптомов чумы.

Одновременно с обмыванием тела нужно принимать рвотные средства и слабительные микстуры, чтобы освободить желудок и кишечный канал от вязких масс, содержащихся в этих органах.

Диету следует строго соблюдать: разрешаются только легкие супы, слегка подкисленные, и также фруктовые компоты. Отнюдь не допускается потребление мяса, запрещаются спиртные напитки.

...Только возраст больного даст оператору повод для длительных размышлений. Оспа поражает большей частью детей, им-то обычно делают прививание; но в нашем просвещенном веке мы уже располагаем достаточными сведениями о ходе этой болезни, чтобы уже делать прививки также и взрослым. Чума поражает обычно взрослых, и у них резкость болезненных симптомов представляет большую опасность. Пусть внимательный наблюдатель обследует эти симптомы и их излечит! Он обогатит врачебное искусство новыми ценными данными, полезными для человечества, и за это просвещенная Европа ему будет бесконечно обязана.

...Достаточно взять гной из вполне созревшего бубона, как я выше советовал; этот ослабленный гной следует нанести на корпию. Пропитанную гноем корпию накладывают на место, обычно применяемое для прививания оспы, т.е. на плечо или другое подходящее место; с помощью соответствующей повязки корпия здесь фиксируется до появления симптомов чумы – вот и весь секрет. Всякий другой более сложный метод прививания применяется лишь для того, чтобы внушить простому народу преклонение перед внешним подобием учености, и в конечном счете принижает представителей врачебного искусства в глазах знающих людей.

...Среди ученых, я думаю, не найдется никого, кто считал бы, что мой метод способен скорее породить чуму, чем ее искоренить; ведь я не советую делать прививание чумы, когда она не распространена. Лишь при наличии этого ужасного бича народов следует, по-моему, делать прививание. Будет ли эта операция менее благотворной для людей, чем она некогда были в Сибири, когда жестокая оспенная эпидемия косила заболевших? Оспенный яд, смягченный инокуляцией, совершенно изменил свой характер, если верить медицинской литературе; неужели прививание будет менее способно изменить характер чумы?

Хочу верить противоположному и тем более льщусь этой сладкой надеждой, что я трижды перенес эту болезнь, и мне кажется, что провидение сохранило мне жизнь, чтобы я в дальнейшем мог похитить у чумы ее жертвы.

Вопросы.Сравните представления о заражении чумой, описанные Самойловичем, с описанием в Декамероне и тексте М.Пыляева «Старая Москва».

Как Д.Самойлович описывал связь эмоционального состояния пациента с возможностью выздоровления? Насколько этот взгляд традиционен для своего времени?

Что такое инокуляция?

Какой метод профилактики чумы предлагает Самойлович?