Глава xlvii,

в коей продолжается рассказ о том, как Санчо Панса вел себя в должности

губернатора

В истории сказано, что из залы суда Санчо провели в пышный дворец, в

одной из громадных палат коего был накрыт роскошный по-королевски стол; и

только Санчо появился в этой палате, как заиграла музыка, и навстречу ему

вышли четыре лакея, держа все необходимое для омовения рук, каковой обряд

Санчо совершил с большим достоинством. Музыка смолкла, и Санчо сел на

председательское место; впрочем, никаких других мест за столом и не было,

как не было на скатерти никакого другого прибора. Подле Санчо стал какой-то

человек с палочкой из китового уса в руке, - как выяснилось впоследствии,

доктор. Со стола сняли богатейшую белую скатерть, накрывавшую фрукты и

многое множество блюд со всевозможными яствами. Еще один незнакомец, по виду

- духовного звания, благословил трапезу, слуга повязал Санчо кружевную

салфетку, а другой слуга, исполнявший обязанности дворецкого, на первое

подал ему блюдо с фруктами, однако ж не успел Санчо за него взяться, как к

блюду прикоснулась палочка из китового уса, и его тут же с молниеносной

быстротой убрали со стола; тогда дворецкий подставил ему другое блюдо. Санчо

хотел было его отведать, однако ж прежде чем он к нему потянулся и

распробовал, его уже коснулась палочка, и лакей унес его с таким же точно

проворством, как и первое. Санчо пришел в недоумение и, оглядев

присутствовавших, спросил, что это значит: хотят ли накормить его обедом или

выказать ловкость рук. На это человек с палочкой ответил следующее:

- Сеньор губернатор! Так принято и так полагается обедать на всех

островах, где только есть губернаторы. Я, сеньор, - доктор, я состою при

губенаторах этого острова и получаю за это жалованье, и уж забочусь я о

здоровье губернатора пуще, нежели о своем собственном: я наблюдаю за

губернатором денно и нощно, изучаю его сложение, дабы суметь излечить его,

когда он заболеет, главная же моя обязанность заключается в том, что я

присутствую при его обедах и ужинах, позволяю ему есть только то, что найду

возможным, и отвергаю то, что, по моему разумению, может причинить ему вред

и испортить желудок. Так, я велел убрать со стола блюдо с фруктами, ибо во

фруктах содержится слишком много влаги, и еще одно блюдо я также велел

убрать, оттого что оно чересчур горячительно и приправлено всякого рода

пряностями, возбуждающими жажду, между тем кто много пьет, тот уничтожает в

себе и истощает запас первоосновной влаги, а от нее-то и зависит наша

жизнеспособность.

- Стало быть, вон то блюдо с жареными куропатками, на вид отменно

вкусное, уж верно, не причинит мне никакого вреда.

Но доктор на это сказал:

- Пока я жив, сеньор губернатор к нему не притронется.

- Это почему же? - спросил Санчо.

Доктор ему ответил:

- Потому что учитель наш Гиппократ, светоч и путеводная звезда всей

медицины, в одном из своих афоризмов говорит: Omnis saturatio mala perdicis

autem pessima. Это значит: "Вское объядение вредно, объядение же куропатками

паче других" {1}.

- Ну, коли так, - рассудил Санчо, - выберите мне, сеньор доктор, изо

всех кушаний, какие есть на столе, самое полезное и наименее вредное, не

колотите по нему палочкой и дайте мне его спокойно съесть, потому, клянусь

жизнью губернатора, дай бог мне пожить подольше, я умираю с голоду, и что бы

вы там ни говорили, сеньор доктор, и хотите вы этого или не хотите, но,

отнимая у меня пищу, вы не только не продлите, а скорей укоротите мой век.

- Ваша правда, сеньор губернатор, - заметил доктор, - а потому я

полагаю, что вам не должно кушать вон того рагу из кроликов, ибо оно плохо

переваривается. Вот этой телятины, если б только это была не жареная

телятина и притом без подливки, вам еще можно было бы отведать, но в таком

виде - не советую.

Санчо же сказал:

- А вот там, подальше, стоит большое блюдо, и от него пар валит, - мне

сдается, что это олья подряда, а в олью подриду кладут много разных вещей, и

я, верно уж, найду себе там что-нибудь вкусное и полезное.

- Absit! {2} - воскликнул доктор. - Гоните прочь от себя столь опасные

мысли: нет на свете более вредной пищи, чем олья подрида. Пусть ее подают у

каноников, у ректоров учебных заведений или же на деревенской свадьбе, но ей

не место на обеденном столе губернатора, где все должно быть верхом

совершенства и изысканности, не место потому, что простым снадобьям всюду и

везде отдают предпочтение перед составными: в простом снадобье ошибиться

нельзя, а в составном можно, ибо ничего не стоит перепутать количество

веществ, входящих в его состав. Возвращаясь же к тому, что может сейчас

кушать сеньор губернатор, если желает сохранить и укрепить свое здоровье, я

скажу: сотню вафель и несколько тоненьких ломтиков айвы, - это укрепляет

желудок и способствует пищеварению.

Послушав такие речи, Санчо откинулся на спинку кресла, посмотрел на

доктора в упор и строгим тоном спросил, как его зовут и где он обучался.

Доктор же ему на это ответил так:

- Меня, сеньор губернатор, зовут доктор Педро Нестерпимо де Наука, я

уроженец местечка Тиртеафуэра {3}, что между Каракуэлем и Альмодоваром дель

Кампо, только чуть поправей, получил же я степень доктора в университете

Осунском.

Тут Санчо, пылая гневом, вскричал:

- Ну вот что, сеньор доктор Педро Нестерпимо де Докука, уроженец

местечка Тиртеафуэра или же Учертанарогера, которое останется вправо, если

ехать из Каракуэля в Альмодовар дель Кампо, и получивший степень в Осуне:

убирайтесь отсюда вон, а не то, ручаюсь головой, я возьму дубину и, начавши

с вас, выгоню с острова всех лекарей, какие только здесь есть, по крайней

мере всех тех, которых я признаю за неучей, докторов же умных, толковых и

просвещенных я буду беречь, как зеницу ока, и чтить, как святыню. Еще раз

повторяю: прочь с глаз моих, Педро Нестерпимо, а не то я схвачу вот это

самое кресло, на котором сижу, сломаю его об вашу голову и буду оправдан по

суду: я скажу, что убить плохого лекаря, врага моего государства, - это дело

богоугодное. А теперь накормите меня или же отберите губернаторство, потому

должность, которая не может прокормить того, кто ее занимает, не стоит и

двух бобов.

Видя, что губернатор так расходился, доктор оторопел и порешил бежать

хотя бы и к черту на рога, но в эту минуту на улице загудел почтовый рожок,

дворецкий выглянул в окно, а затем, приблизившись к Санчо, объявил:

- Прибыл гонец от сеньора герцога и, как видно, с важной депешей.

Вошел гонец, потный, встревоженный, и, достав из-за пазухи пакет,

вручил его губернатору, Санчо, в свою очередь, тотчас передал его

герцогскому домоправителю и велел прочитать адрес; адрес же был таков: "Дону

Санчо Пансе, губернатору острова Баратарии, в собственные руки или же в руки

его секретаря". Тут Санчо спросил:

- А кто будет мой секретарь?

На это ему один из присутствовавших ответил:

- Я, сеньор: я умею читать и писать, и притом я бискаец.

- Добавление существенное, - заметил Санчо, - коли так, то вы можете

быть секретарем у самого императора. Распечатайте пакет и поглядите, что там

написано.

Новоиспеченный секретарь повиновался и, прочитав послание, объявил, что

это дело секретное. Санчо велел очистить залу, попросив остаться лишь

герцогского домоправителя и дворецкого, прочие же, в том числе доктор,

удалились, и тогда секретарь огласил письмо следующего содержания:

"Мне стало известно, сеньор дон Санчо Панса, что враги мои и Ваши

намерены подвергнуть Ваш остров стремительной ночной атаке, когда именно -

не знаю, Вам же надлежит бодрствовать и быть на страже, дабы Вас не застали

врасплох. Еще я узнал через моих надежных лазутчиков, что четыре

злоумышленника, переодевшись, пробрались на Ваш остров с намерением лишить

Вас жизни, ибо мудрость Ваша их пугает. Будьте начеку, подвергайте осмотру

посетителей Ваших и отказывайтесь от всех кушаний, которые Вам будут

предложены если Вы будете находиться в опасности, я окажу Вам поддержку, Вы

же действуйте, как Вам подскажет Ваше благоразумие. Писано в нашем замке,

августа шестнадцатого дня, в четыре часа утра.

Ваш друг герцог".

Письмо огорошило Санчо, окружающие также, казалось, были изумлены;

обратясь же к домоправителю, Санчо сказал:

- Прежде всего нам надлежит, и притом немедленно, упрятать в тюрьму

доктора Нестерпимо, потому если кто и собирается меня убить, так это он, и к

тому же смертью медленной и наихудшей, сиречь голодной смертью.

- Полагаю, однако ж, - заметил дворецкий, - что вашей милости не должно

притрагиваться ни к одному из кушаний, которые стоят на столе: их готовили

монахини, а ведь недаром говорится, что за крестом стоит сам дьявол.

- Согласен, - молвил Санчо, - но все-таки дайте мне пока что краюху

хлеба и несколько фунтов винограду: в этом отравы быть не может. В самом

деле, не могу же я ничего не есть, тем более мы должны быть готовы к

предстоящим боям - значит, нам надобно подкрепиться: ведь желудок питает

отвагу, а не отвага желудок. Вы же, секретарь, ответьте сеньору герцогу и

напишите, что все, что он приказал, будет исполнено именно так, как он

приказал, без малейшего упущения. Передайте также сеньоре герцогине, что я

целую ей ручки и прошу не забыть послать нарочного к моей жене Тересе Панса

с письмом и узелком от меня: этим она окажет мне большую услугу, а уж я ее

потом отблагодарю, чем только смогу. Заодно, чтобы мой господин Дон Кихот

Ламанчский не подумал, что я человек неблагодарный, можете вставить, что я

целую ему руки, а к этому вы, как добрый секретарь и добрый бискаец, можете

прибавить от себя все, что вам вздумается и заблагорассудится. Ну, а теперь

пусть уберут со стола и принесут мне чего-нибудь другого, а уж я справлюсь

со всеми лазутчиками, убийцами и волшебниками, какие только нападут на меня

и на мой остров.

В это время появился слуга и сказал:

- Тут пришел к вам один проситель, из крестьян, и хочет поговорить с

вашей милостью по очень важному будто бы делу.

- Удивительный народ эти просители, - сказал Санчо. - Неужели они так

глупы и не понимают, что в это время никто по делу не приходит? Или они

воображают, что мы, правители и судьи, не живые люди и что у нас нет

определенных часов для удовлетворения естественных наших потребностей, и

желают, чтоб мы были каменные? Клянусь богом и честью своей, что если я и

впредь буду губернатором (в чем я, однако ж, начинаю сомневаться), то

непременно подтяну моих просителей. А уж на сей раз впусти этого человека,

только прежде удостоверься, что это не лазутчик и не убийца.

- Нет, сеньор, - возразил слуга, - по-моему, у него душа нараспашку;

сколько я понимаю, он сущий теленок.

- Бояться нечего, - заметил домоправитель, - нас здесь много.

- А нельзя ли мне, дворецкий, - спросил Санчо, - раз доктора Педро

Нестерпимо здесь нет, съесть чего-нибудь поплотнее и посущественнее, скажем,

кусок хлеба с луком?

- Вечером, за ужином, вы наверстаете упущенное за обедом, и ваше

превосходительство почтет себя вознагражденным и удовлетворенным, - отвечал

дворецкий.

- Дай бог, - сказал Санчо.

- В это время вошел весьма благообразный крестьянин: за тысячу миль

было видно, что это добрый малый и добрая душа. Прежде всего он осведомился:

- Кто здесь сеньор губернатор?

- Кто же еще, как не тот, кто восседает в кресле? - сказал секретарь.

- Я припадаю к его стопам, - объявил крестьянин.

Опустившись на колени, он попросил губернатора пожаловать ему ручку.

Санчо руки не дал, а велел встать и сказать, чего ему надобно. Крестьянин

повиновался и начал так:

- Сеньор! Я крестьянин, уроженец Мигельтурры: это в двух милях от

Сьюдад Реаля.

- Ну, еще один Учертанарогера! - воскликнул Санчо. - Говори, братец, я

только хотел сказать, что Мигельтурру я очень хорошо знаю: ведь это не так

далеко от моего села.

- Дело состоит вот в чем, сеньор, - продолжал крестьянин. - По милости

божией, я с благословения и соизволения святой римской католической церкви

состою в браке. У меня два сына-студента: меньшой учится на бакалавра, а

старший - на лиценциата. Я вдовец, потому как жена моя умерла, а вернее, ее

уморил негодный лекарь: когда она была беременна, он дал ей слабительного, а

если бы господу было угодно, чтобы она разрешилась от бремени благополучно и

родила еще одного сына, то я стал бы учить его на доктора, чтоб он не

завидовал братьям бакалавру и лиценциату.

- Выходит так, - заметил Санчо, - что если б твоя жена не умерла, то

есть если б ее не уморили, ты не был бы теперь вдовцом.

- Нет, сеньор, ни в коем разе, - подтвердил крестьянин.

- Уже хорошо! - воскликнул Санчо. - Дальше, братец: ведь сейчас время

спать, а не делами заниматься.

- Ну так вот, - продолжал крестьянин, - мой сын, который учится на

бакалавра, полюбил одну девицу из нашего села по имени Клара Перлалйтико,

дочку богатея Андреса Перлалйтико, и это не фамилия их, не наследственное

наименование, а прозвище, потому все в их роду были паралитики, а чтоб им не

так обидно было, их стали звать не Паралитико, а Перлалитико, да, по правде

сказать, девушка-то эта и впрямь сущий перл, и ежели поглядеть на нее с

правого боку - полевой цветок, да и только. Вот слева она не так хороша

собой, потому у нее одного глаза нет: вытек, когда она оспой болела, и хоть

рытвин у нее на лице много, и притом глубоких, однако ж вздыхатели ее

уверяют, что это не рытвины, а могилы, в которых погребены души ее

поклонников. Она такая чистюля, что носик ее из боязни запачкать подбородок

прямо, как говорится, на небо смотрит, словно хочет убежать от ротика, и

все-таки она очень даже миловидна, потому ротик у нее преогромный, и если б

не отсутствие не то десяти, не то двадцати передних и коренных зубов, то она

была бы из красавиц красавица. О губках я уж и не говорю: они у нее такие

тонкие и такие изящные, что если попробовать растянуть их, то получится

целый моток, но только цвета они не такого как у всех людей: они у нее

иссиня-зеленовато-лиловые, - просто чудеса. Вы уж простите меня, сеньор

губернатор, что я так подробно живописую наружность девушки, коей рано или

поздно суждено стать моей невесткой: я ее люблю, и она мне нравится.

- Живописуй, сколько душе угодно, - сказал Санчо, - я сам охотник до

живописи, и если б только я сейчас пообедал, то портрет девушки, который ты

нарисовал, был бы для меня наилучшим сладким блюдом.

- Это еще что, - подхватил крестьянин, - самое сладенькое-то у меня к

концу припасено. Так вот, сеньор, если б я мог изобразить статность ее и

стройность, вы дались бы диву, но это невозможно, оттого что она вся

сгорблена и согнута, а колени ее упираются в подбородок, и, однако же,

всякий, глядя на нее, скажет, что если б только она могла выпрямиться, то

достала бы головою до потолка. И она рада бы отдать руку моему

сыну-бакалавру, да не может, потому она сухорукая. Зато ногти у нее длинные

и желобчатые, а такие ногти бывают у людей добродушных и ладно скроенных.

- Добро, - молвил Санчо, - но только прими в соображение, братец, что

ты ее уже описал с ног до головы. Чего тебе еще надобно? Приступай прямо к

делу, без обиняков и околичностей, без недомолвок и прикрас.

- Я прошу вашу милость вот о каком одолжении, - объявил крестьянин, -

напишите, пожалуйста, письмо моему будущему свату и упросите его дать

согласие на этот брак, - ведь мы и по части даров Фортуны, и по части даров

природы ему не уступим: по правде сказать, сеньор губернатор, сын-то ведь у

меня бесноватый, не проходит дня, чтобы злые духи раза три-четыре его не

терзали, да еще угораздило его как-то свалиться в огонь, и с той поры все

лицо у него сморщилось, как пергамент, а глаза маленько слезятся и гноятся.

Впрочем, нрав у него ангельский, и не имей он привычки бить себя и лупить

кулаками, он был бы просто святой.

- Больше тебе ничего не надобно, человече? - спросил Санчо.

- Надо бы, - ответил крестьянин, - только боюсь сказать, ну да ладно,

была не была, скажу, чтобы ничего не оставалось на сердце. Вот что, сеньор:

я хочу попросить вашу милость пожаловать моему сыну-бакалавру триста, а еще

лучше - шестьсот дукатов на приданое, то есть, я хотел сказать, на

обзаведение собственным хозяйством: ведь молодоженам лучше жить своим домком

и от родительской прихоти не зависеть.

- Гляди, не надобно ли тебе еще чего, - сказал Санчо, - не стесняйся и

не стыдись.

- Право, я все сказал, - объявил крестьянин.

Только успел он это вымолвить, как губернатор вскочил, схватил кресло,

на котором сидел, и возопил:

- Ах ты, такой-сякой, нахал, невежа, деревенщина! Прочь с глаз моих,

чтоб духу твоего здесь не было, не то я проломлю и размозжу тебе голову вот

этим самым креслом. Ах, сукин сын, негодяй, чертов живописец, нашел время

просить у меня шестьсот дукатов! Да где я их тебе возьму, грязный мужик? И

почему это я обязан тебе их дарить, даже если б они у меня и были, олух ты

этакий, хоть и пролаза? И что мне за дело до Мигельтурры и до всего рода

Перлалитико? Убирайся вон, говорят тебе, иначе, клянусь жизнью сеньора

герцога, я приведу угрозу в исполнение! Да и непохоже, чтоб ты был из

Мигельтурры, ты просто какой-нибудь прощелыга, которого подослали ко мне

черти, дабы ввести во грех. Сам посуди, разбойник: ведь я всего только

полтора суток, как губернатор, а ты хочешь, чтоб у меня было шестьсот

дукатов?

Дворецкий подал знак крестьянину удалиться, и тот, понурив голову и с

видом испуганным, как если бы он точно боялся гнева губернатора, вышел из

залы: плут отлично справился со своею ролью.

Но оставим разгневанного Санчо, пожелаем, чтобы на его острове была

тишь, гладь да божья благодать, и обратимся к Дон Кихоту, с коим мы

расстались в ту самую минуту, когда ему перевязывали на лице раны,

нанесенные котами, от каковых ран он оправился лишь спустя неделю, а на

неделе с ним случилось приключение, о котором Сид Ахмет обещает рассказать с

тою обстоятельностью и правдивостью, с какою он рассказывает обо всех, даже

самых незначительных, происшествиях, имеющих касательство к этой истории.

1 В афоризме Гиппократа на самом деле речь идет не о куропатках, а о

хлебе.

2 Убрать! (лат.)

3 Тиртеафуэра - селение в Толедской провинции. Само слово "Тиртеафуэра"

(точнее: tiratefuera) - буквально означает: "пошел вон".