Глава XXI,

в коей продолжается свадьба Камачо и происходят другие занятные события

В то время как Дон Кихот и Санчо вели между собой разговор, приведенный

в главе предыдущей, послышались громкие голоса и великий шум; подняли же

этот шум и крик поселяне, прибывшие сюда на кобылицах; теперь они во весь

дух мчались навстречу новобрачным, которые с толпою музыкантов и затейников

приближались в сопровождении священника, родни и наиболее именитых жителей

окружных селений, и на всех участниках этого шествия были праздничные

наряды. Как скоро Санчо увидел невесту, то воскликнул:

- Истинный бог, одета она не по-деревенски, а как столичная модница!

Верное слово, на ней не патены {1}, а, если только глаза меня не обманывают,

дорогие кораллы, и не куэнское зеленое сукнишко, а самолучший бархат! А

белая оторочка, думаете, из простого полота? Ан нет - ей-ей, из атласа! А

перстни, скажете, гагатовые? Черта с два, пропади я пропадом, коли это не

золотые колечки, да еще какие золотые-то, с жемчужинами, белыми, ровно

простокваша; каждая такая жемчужина дороже глаза. А волосы-то, мать честная!

Если только они не накладные, то я таких длинных и таких золотистых отродясь

не видывал. А ну-ка попробуйте найдите изъян в стройном ее стане! Да ведь

это же ни дать ни взять пальма, у которой ветки осыпаны финиками, а на

финики смахивают все эти финтифлюшки, что в волосах у нее и на шее. Клянусь

спасением души, это девка бедовая, - такая нигде не пропадет.

Дон Кихота насмешила эта деревенская манера хвалить, однако ж и он

пришел к заключению, что, не считая его госпожи Дульсинеи Тобосской, он

никогда еще не видел подобной красавицы. Легкая бледность покрывала лицо

прекрасной Китерии - должно полагать, оттого, что она, как все невесты,

убиралась к венцу и плохо спала эту ночь. Шествие направилось к сооруженному

неподалеку, на этой же самой лужайке, и украшенному ветками и крытому

коврами помосту, где надлежало быть венчанию и откуда можно было смотреть на

игры и танцы; и только все приблизились к помосту, как сзади послышался

громкий голос, произнесший такие слова:

- Остановитесь, люди торопкие и опрометчивые!

При звуках этого голоса и при этих словах все повернули голову и

увидели, что слова эти произнес мужчина в черном камзоле с шелковыми,

по-видимому, нашивками в виде языков пламени. На голове у него (как это

вскоре заметили) был траурный венок из ветвей кипариса, опирался он на

длинный посох. Едва он приблизился, все узнали в нем молодца Басильо и,

почуяв, что его появление в такую минуту предвещает недоброе, замерли в

ожидании, не постигая, к чему ведут эти выкрики и слова.

Наконец, выбившийся из сил и запыхавшийся, он остановился прямо против

молодых, воткнул в землю' посох с наконечником из стали, побледнел, обратил,

взор на Китерию и заговорил хриплым и прерывающимся голосом:

- Тебе хорошо известно, жестокосердная Китерия, что по законам святой

веры, которую мы исповедуем, ты, покуда я жив, ни за кого выйти замуж не

властна. Вместе с тем для тебя не составляет тайны, что в ожидании той поры,

когда время и собственные мои усилия упрочат наконец мое благосостояние, я

продолжал соблюдать приличия, чести твоей подобающие, ты же, нарушив свой

долг по отношению к доброму моему намерению, желаешь отдать себя в

распоряжение другого, хотя должна принадлежать мне, - в распоряжение

человека, который настолько богат, что даже счастье, а не только земные

блага, может себе купить. И вот, дабы счастье его было полным (хотя я и не

думаю, чтобы он его заслуживал, но, видно, так уж угодно небу), я своими

собственными руками устраню препоны и затруднения, мешающие его счастью, и

уйду прочь с дороги. Много лет здравствовать богатому Камачо с

бесчувственною Китерией, и да умрет бедняк Басильо, коего свела в могилу

бедность, подрезавшая крылья его блаженству!

С этими словами Басильо схватился за воткнутый в землю посох, после

чего нижняя его часть осталась в земле, и тут оказалось, что это - ножны, а

в ножнах спрятана короткая шпага; воткнув же в землю один конец шпаги,

представлявший собой ее рукоять, Басильо с безумною стремительностью и

непреклонною решимостью бросился на острие, мгновение спустя окровавленное

стальное лезвие вошло в него до половины и пронзило насквозь, и несчастный,

проколотый собственным своим оружием, обливаясь кровью, распростерся на

земле.

Злая доля Басильо и происшедший с ним прискорбный случай тронули сердца

его друзей, и они тотчас поспешили ему на помощь; Дон Кихот, оставив

Росинанта, также бросился к нему, поднял его на руки и удостоверился, что он

еле дышит. Хотели было извлечь шпагу, однако ж священник, при сем

присутствовавший, сказал, чтобы до исповеди не извлекали, а то, мол, если

извлечь, Басильо сейчас же испустит дух. Между тем Басильо стал подавать

признаки жизни и произнес голосом жалобным и слабым:

- Если б ты пожелала, бессердечная Китерия, в смертный мой час отдать

мне свою руку в знак согласия стать моею женою, я умер бы с мыслью о том,

что безрассудство мое имеет оправдание, ибо благодаря ему я достигнул

блаженства быть твоим.

На это священник сказал Басильо, что ему должно помышлять о спасении

души, а не о плотских прихотях, и горячо молить бога простить ему его грехи

и отчаянный его шаг. Басильо объявил, что ни за что не станет

исповедоваться, покуда Китерия не отдаст ему своей руки, ибо только эта

радость укрепит, дескать, волю его и подаст ему силы к исповеди.

Дон Кихот, услышав слова раненого, громко объявил, что просьба его

вполне законна и разумна и к тому же легко исполнима и что если сеньор

Камачо вступит в брак с сеньорой Китерией как со вдовою доблестного Басильо,

то он будет пользоваться таким же уважением, как если бы принял ее из рук

отца:

- Сейчас требуется лишь сказать "да", и выговорить это слово невесту ни

к чему не обязывает, оттого что для жениха брачною постелью явится могила.

Камачо все это слышал, и все это приводило его в такое недоумение и

смущение, что он не знал, как быть и что отвечать; однако ж друзья Басильо

столь упорно добивались его согласия на то, чтобы Китерия отдала умирающему

руку, а иначе, мол, Басильо, безутешным отойдя в мир иной, погубит свою

душу, что в конце концов уговорили, а вернее, принудили его объявить, что

если Китерия согласна, то он противиться не станет, ибо исполнение его

желаний будет отдалено лишь на мгновенье.

Тут все подбежали к Китерии и кто мольбами, кто слезами, кто вескими

доводами попытались убедить ее отдать руку бедному Басильо, она же казалась

бесчувственнее самого мрамора и недвижнее статуи и, по-видимому, не знала,

что говорить, да и не могла и не хотела держать ответ, и так бы и не

ответила, когда бы священник ей не сказал, что надобно решаться, ибо у

Басильо душа уже расстается с телом, и что неопределенности этой пора

положить конец. Тогда прекрасная Китерия, ни слова не говоря, смятенная, по

виду печальная и томимая раскаянием, направилась к Басильо, а тот, уже

закатив глаза, дышал прерывисто и часто, шептал еле слышно имя Китерии и по

всем признакам собирался умереть как язычник, а не как христианин. Китерия

приблизилась к нему, опустилась на колени и без слов, знаками попросила его

протянуть ей руку. Басильо открыл глаза и, глядя на нее в упор, молвил:

- О Китерия! Ты пришла доказать, сколь ты сострадательна, в тот миг,

когда сострадание твое явится для меня ножом, пресекающим жизнь мою, ибо я

не в силах наслаждаться блаженством, которое мне доставляет мысль, что я

твой избранник, как не в силах я прекратить мои мучения, ибо зловещая тень

смерти поспешно заволакивает мне очи. Об одном я молю тебя, о роковая звезда

моя: если ты просишь у меня руку и желаешь отдать мне свою, то пусть это

будет не из милости и не для того, чтобы снова ввести меня в обман, - нет,

признай и объяви, что ты добровольно протягиваешь мне ее как законному

своему супругу, ибо нехорошо в такую минуту меня обманывать и притворяться

передо мной, меж тем как я всегда был с тобой правдив до конца.

Произнося эти слова, он неоднократно лишался чувств, и окружающие

опасались, что еще один такой обморок - и он отдаст богу душу. Китерия, вся

воплощенная скромность и стыдливость, вложила правую свою руку в руку

Басильо и сказала:

- Никакая сила в мире не могла бы сломить мою волю. Итак, я вполне

добровольно отдаю тебе руку в знак согласия стать законною твоею супругою и

принимаю твою, если только ты мне ее отдаешь по собственному желанию и

рассудок твой не приведен в смятение и расстройство тем бедствием, которое

ты терпишь через поспешное свое решение.

- Я отдаю тебе свою руку, - отвечал Басильо, - не будучи ни смятенным,

ни помешанным, но в том здравом уме, которым небу угодно было меня наделить,

и вот таким я отдаюсь и вверяюсь тебе как твой супруг.

- А я - как твоя супруга, - подхватила Китерия, - все равно, проживешь

ли ты много лет, или же тебя из моих объятий перенесут в могилу.

- Для тяжелораненого этот парень слишком много разговаривает, - заметил

тут Санчо Панса, - скажите ему, чтоб он прекратил объяснения в любви, пусть

лучше о душе подумает: мне сдается, что она у него не желает расставаться с

телом, а все вертится на языке.

Итак, Басильо и Китерия взяли друг друга за руки, а священник,

растроганный до слез, благословил их и стал молиться о упокоении души

новобрачного, новобрачный же, как скоро получил благословение, с неожиданною

легкостью вскочил и с необычайною быстротою извлек шпагу, для которой

ножнами являлось его собственное тело. Все присутствовавшие подивились

этому, а иные, отличавшиеся не столько сметливостью, сколько простодушием,

стали громко кричать:

- Чудо! Чудо!

Однако ж Басильо объявил:

- Не "чудо, чудо", а хитрость, хитрость!

Священник, растерянный и сбитый с толку, бросился к нему и, пощупав

обеими руками рану, обнаружил, что лезвие прошло не через мякоть и ребра, а

через железную трубочку, в этом месте искусно прилаженную и наполненную

кровью, которая, как потом выяснилось, не сворачивалась, оттого что была

особым образом изготовлена. В конце концов священник, Камачо и почти все

присутствовавшие догадались, что их одурачили и провели за нос. Невесту

шутка эта, по-видимому, не огорчила, - напротив, услышав разговоры, что брак

ее совершился обманным путем и потому не может считаться действительным, она

объявила, что не берет своего слова назад, из чего все вывели заключение,

что Китерия и Басильо сами все это замыслили и были друг с дружкою в

заговоре; Камачо же и его свидетели рассвирепели и, решившись применить

оружие, дабы отомстить сопернику, обнажили множество шпаг и ринулись на

Басильо, однако в то же мгновение в защиту Басильо было обнажено почти

столько же шпаг, и сам Дон Кихот верхом на коне, с копьем в руках и как

можно лучше заградившись щитом, проложил себе дорогу и выехал вперед. Санчо,

которого такие нехорошие дела никогда не радовали и не забавляли, укрылся

под сенью котлов, с которых он только что снял смачные пенки, ибо он был

уверен, что это место свято и должно внушать к себе благоговение. Дон Кихот

между тем громким голосом заговорил:

- Остановитесь, сеньоры, остановитесь! Никто не вправе мстить за обиды,

чинимые нам любовью. Примите в рассуждение, что любовь и война - это одно и

то же, и подобно как на войне прибегать к хитростям и ловушкам, дабы одолеть

врага, признается за вещь вполне дозволенную и обыкновенную, так и в

схватках и состязаниях любовных допускается прибегать к плутням и подвохам

для достижения желанной цели, если только они не унижают и не позорят

предмета страсти. Китерия была суждена Басильо, а Басильо - Китерии: таково

было правое и благоприятное решение небес. Камачо богат, и то, что ему

приглянется, он может купить где, когда и как ему вздумается. У Басильо же,

как говорится, одна-единственная овечка, и никто не властен отнять ее у

него, как бы ни был он могуществен, ибо что бог сочетал, того человек да не

разлучает, а кто пытается это сделать, тому прежде надлежит изведать острие

моего копья.

И тут он с такой силой и ловкостью начал размахивать своим копьецом,

что навел страх на всех, кто его не знал; и так глубоко запало в душу Камачо

пренебрежение, выказанное к нему Китерией, что он мгновенно выкинул ее из

сердца, и потому увещания священника, человека рассудительного и

добропорядочного, возымели успех и подействовали на Камачо и его сторонников

таким образом, что они смирились и успокоились, в знак чего вложили шпаги в

неясны, и теперь они уже не столько порицали Басильо за его хитроумие,

сколько Китерию за ее нестойкость; Камачо же рассудил, что если Китерия еще

в девушках любила Басильо, то она и выйдя замуж продолжала бы его любить и

что ему, Камачо, должно благодарить бога за то, что он лишился Китерии, но

ни в коем случае не роптать.

Как же скоро Камачо и вся его дружина утешились и смирились, то

успокоилась и дружина Басильо, а богач Камачо, чтобы показать, что он не

сердится на шутку и не придает ей значения, вознамерился продолжать веселье,

как если б это в самом деле была его свадьба, однако ж Басильо, его невеста

и все их приверженцы не пожелали на этих празднествах присутствовать и

отправились в селение, где жил Басильо, ибо и у бедняков, если только они

люди добродетельные и благоразумные, находятся друзья, которые их

сопровождают, почитают и защищают, подобно как у богачей всегда находятся

льстецы и прихвостни.

Дружина Басильо пригласила к себе и Дон Кихота, ибо нашла, что это

человек достойный и отнюдь не робкого десятка. Один лишь Санчо пал духом,

убедившись, что ему не бывать на роскошном праздничном пиру у Камачо,

каковой пир, кстати сказать, зашел потом за ночь; по сему случаю, удрученный

и унылый, следовал он за своим господином и за всей компанией Басильо,

покидая котлы египетские {2}, коих образ он, однако, уносил в душе, пенки

же, увозимые им с собою в кастрюле, пенки, с которыми он почти справился и

которые почти прикончил, олицетворяли для него все великолепие и изобилие

утраченных благ; и так, задумчивый и хмурый, хотя и не голодный, верхом на

сером двигался он вослед за Росинантом.

1 Патены - четырехугольные или круглые металлические пластинки с

изображением святого, служившие украшением крестьянок.

2 Котлы египетские. - Согласно библейскому преданию, евреи,

находившиеся в Египте в рабстве и получавшие скудную пищу в "котлах

египетских", очутившись в пустыне, пожалели о том, что покинули Египет, где

им все же не угрожала голодная смерть.