3 / История литературы национальных меньшинств / учебные пособия / 19 век часть 1

– воплощенной в яркие художественные образы мечтой о человеке, который без помех может пользоваться «земными радостями». Своему лирическому герою Батюшков придает беспечность, он не задумывается над скучными, будничными делами. В «Опытах» Батюшков пишет о том, что поэт «беспечен, как дитя всегда беспечных граций». «Беспечный герой» полностью отдается искреннему яркому веселью. Выразившаяся в блестящих художественных формах философия наслаждения жизнью явилась новым словом, которое было дано сказать Батюшкову в поэзии. Философия наслаждения жизнью приобретает особую «предметность» и зримость. Сочинение поэта-романтика «Веселый час» – полнозвучный гимн радости. Тема веселья, наслаждения, радости жизни в лирике Батюшкова сплетается с темой смерти. Говоря о наслаждениях, поэт подчеркивает их краткость, «минутность» и «скоротечность». Контраст между этими радостями и смертью звучит в стихотворении «Надпись на гробе пастушки». Однако поэт, рассуждая о «мгновенности» жизни, сохраняет спокойствие и светлую ясность духа.

В лирике Батюшкова видное место занимает тема дружбы, это чувство для поэта было утешением в остро ощущаемом разладе со «светом». Лирический герой – веселый и беспечный поэт – видит в друзьях свидетелей своей жизни в ее радостях и печалях:

О! Дай же ты мне руку, Товарищ в лени мой, И мы… потопим скуку В сей чаше золотой!

(«Мои пенаты»)

Благодетельная роль «союза дружества» и подвиги, совершенные ради него, становятся темой стихотворения «Дружество». Новаторство Батюшкова раскрывается в его поэзии любви, поэт считает одной из задач писателя узнать «человека в страсти его», научиться угадывать «тайную игру страстей». В посвящении к «Опытам» он предупреждает друзей о том, что в его стихах запечатлелась именно история страстей:

Но дружество найдет мои в замену чувства, Историю моих страстей…

(«К друзьям»)

Лирический герой способен испытывать бурные страсти, стремясь передать высшее напряжение страстей, поэт передает их «пламенность»:

Опламенный восторг! О страсти упоенье!

Осладострастие … себя, всего забвенье!

(«Мщение»)

Души в пламени сольем, То воскреснем, то умрем.

(«Веселый час»)

Любовь в лирике Батюшкова – это «пламенная страсть». Поэт подчеркивает «единственность» своего чувства, его полное преобладание над другими переживаниями. Батюшков не ограничивает любовь «плотскими наслаждениями»: в ней органически сливаются и как бы растворяются друг в друге физическое и духовное, телесное и интеллектуальное. Батюшков, рисуя «земные прелести» любви, несомненно, выступает как новатор. В литературе классицизма строгий голос рассудка отменял все слишком смелые проявления страстей и в особенности их «физического» начала. Батюшков не только создает портрет возлюбленной, но и фиксирует впечатления, связанные с ее образом. Поэта волнует голос красавицы, и он старается передать его «выражения». Большое место в любовной лирике занимает описание счастья влюбленных, объятий и поцелуев, «сладострастья и неги», яркое горение «земных страстей». Любовная лирика Батюшкова строилась на основе «земного», чуждого мистике отношения к жизни, именно поэтому она стала новым словом русской литературы, ее выдающимся художественным завоеванием. Таким образом, эта лирика несла в себе прогрессивное содержание, определявшееся прогрессивными идеями, в ней декларировались высокая ценность свободы человеческой личности и ее право на земные радости и наслаждения.

В элегии «Выздоровление» Батюшков говорит о тонкой границе между жизнью и смертью, и солнечный мир так часто неотделим от смерти и небытия, хрупкая граница существует между жизнью и смертью, сама смерть как бы заглядывает в эту жизнь и подстерегает. «Парки отрежут нить жизни», – пишет поэт. Если что-то и оправдывает эту жизнь, то это наслаждение, жизнь краткосрочна, поэтому нужно жить и радоваться, ведь смерть все равно похитит жизнь. По мысли

21

поэта, человек должен помнить об этом, но лучше умереть в объятиях возлюбленной, чем больным и старым. У Жуковского нет предметности, он отвлечен от нее, эта предметность есть у Батюшкова. Аллюзии в элегии чрезвычайно материальны: ландыш вянет под серпом – человек умирает на смертном одре. Элегию отличает точность, скульптурность языка. Не случайно Пушкин учился у Батюшкова.

Батюшков открыл новую страницу в истории русского перевода. Переводы К.Батюшкова – это вольные переводы, в которых поэт обнаруживает полную творческую самостоятельность и замечательное мастерство. Батюшков прекрасно владел итальянским языком, переводил стихи Петрарки и Тассо. Батюшкова-поэта интересовала и «новая» итальянская литература конца XVIII – начала XIX века, наибольшее место в этих его интересах занимал итальянский поэт. Кстати, Батюшкова привлекала резкая сатирическая направленность ряда произведений, ему нравилось и жизнелюбие итальянского поэта, выражавшееся в утверждении пылкой «земной» любви. Блестящим образцом вольного перевода является стихотворение «Рыдайте, амуры и нежные грации». Батюшков прекрасно владел французским языком, перевел первую сатиру Буало, приблизив ее к условиям русского быта; ценил творчество Лафонтена с его мотивами уединения и «лени», известен его «Перевод Лафонтеновой эпитафии». Занимался Батюшков и переводами Парни: стихотворение Константина Батюшкова «Вакханка» – это вольный перевод Парни.

Батюшков высоко ценил поэтов классицизма, он с почтением говорил о «божественном стихотворце» Державине, Кантемире, Ломоносове, Сумарокове, в котором видел смелого литературного полемиста.

Начало Отечественной войны 1812 года стало рубежом, открывшим второй период поэтической деятельности Батюшкова с его новыми темами и проблемами. Поэт был «горячим и пламенным» патриотом. Патриотизм Батюшкова проявился в его отношении к военной службе, современники воспринимали поэта не только как «певца любви», но и как «отважного воина», «пламенного героя на ратном поле». Во время Отечественной войны 1812 года Батюшков остро чувствовал необычайную значительность происходящих событий, был уверен в разгроме наполеоновской армии и отвергал всякую мысль о мире, понимал огромную роль военного руководства Кутузова, с восторгом рассказывал в письмах к друзьям о подвигах Кутузова. Патриотической чувство окрасило военную лирику Батюшкова, которая достигла своего высшего расцвета в стихотворениях, посвященных Отечественной войне 1812 года. В центре многих лирических стихотворений этого периода – образ русского воина. Смерть «на ратном поле» – один из любимых мотивов Батюшкова. Элегия «К Дашкову» отразила трагические переживания поэта, связанные с разорением и сожжением Москвы и народными несчастьями. Батюшков написал и ряд лиро-эпических произведений, посвященных славному пути русской армии 1812-1814 гг. Этот путь проделал и сам поэт в качестве боевого офицера, очевидца и участника событий величайшего исторического значения. До нас дошел отрывок из большого стихотворения Батюшкова «Переход русских войск через Неман I января 1813 года». В отрывке правдиво изображены страшные будни войны. Другое стихотворение лиро-эпического характера этого периода – «Переход через Рейн» (1816-1817). Батюшков был участником этого перехода, знаменовавшего вступление русских войск во Францию. «Переход через Рейн» стал одним из наиболее ярких и значительных произведений Батюшкова. Военная лирика Батюшкова замечательна и в художественном плане: он отказывается от характерной для русских писателей XVIII века высокопарно-торжественной манеры изображения сражений, основанной на «мифологизации» действительности. В послании «К Никите» Батюшков запечатлел чувства воина, вполне сроднившегося с военным бытом, горячо любящего походную жизнь:

Как сладко слышать у шатра Вечерней пушки гул далекий И погрузиться до утра

Под теплой буркой в сон глубокий.

Батюшков воспроизводит будни войны, показывает неприглядность «изнанки» войны, ее тяготы и ужасы. Все более запутанными и неразрешимыми кажутся Батюшкову общие проблемы жизни. Старательно возведенный поэтом-эпикурейцем мир мечты рухнул. В 1815 году душевный кризис Батюшкова достигает своего апогея. Стиль поэта в этот период остается очень конкретным и по-прежнему отражает любовь к земному, чувственному миру, даже религиозные образы в элегиях Батюшкова 1815 года удивительно конкретны и пластичны.

22

Впоследние годы творческой деятельности Батюшков начинает обнаруживать интерес к декабристскому вольнолюбию. Характеризуя вольнолюбие поэта, можно указать на стихотворение «Брут», но не дошедшее до нас. Вместе с тем Батюшков отказался быть членом политического общества. Душевный кризис при всей мучительности заставил Батюшкова ясно понять, что перед литературой стоят новые задачи, своеобразно отражая все нарастающее недовольство русского передового дворянства, Батюшков старался откликнуться на требования современности. Центральной

впослевоенном творчестве Батюшкова стала тема судьбы, которая приобрела остро трагическую окраску. В стихотворении «Судьба Одиссея» отразились личные несчастья и разочарования Батюшкова. Чаще всего Батюшков рисует судьбу «несчастных счастливцев» – замечательных мастеров слова. Одним из значительных послевоенных произведений Батюшкова на тему трагической судьбы поэта была элегия «Гезиод и Омир – соперники» (1816-1817), вольный перевод Мильвуа. Теме трагической судьбы поэта посвящена и элегия «Умирающий Тасс», где поэт размышляет о несчастьях гения. Батюшков считал эту элегию своим лучшим произведением и подчеркивал самобытность содержания и стиля. «Умирающий Тасс» играет исключительную роль в поэзии Батюшкова, концентрируя в себе все его идеи о трагической судьбе поэта. Несчастный, но гениальный Тасс изображен в элегии как «певец, достойный лучшей доли», автор подчеркивает силу и мощь дарования своего героя. Герой элегии – бесприютный странник, всегда и всюду гонимый, не находящий нигде пристанища и приюта. В центре элегии – конфликт поэта с действительностью. Батюшков внес в элегию свои религиозно-мистические настроения. Новое романтическое мировоззрение выразилось и в сказке «Странствователь и домосед». Эта сказка, в сущности, представляет собой стихотворную повесть сатирического характера. Сатирическая сказка, в которой шутливо описывались похождения обыкновенных героев, была объективной формой повествования, предполагавшей верное воспроизведение быта. Тема странничества в сказке Батюшкова отражала глубокие социально-психологические процессы, происходившие в сознании передового русского дворянства. В любовной лирике «послевоенного» Батюшкова звучит и романтический мотив бегства поэта и его возлюбленной в далекие страны, где можно найти подлинное, неомраченное счастье, этот мотив становится лейтмотивом в элегии «Таврида». В этот период Батюшкову свойственна и романтическая душевная раздвоенность. Усиление романтических тенденций Батюшкова сказалось и

вего переводах, которые диктовались органическим творческим развитием поэта. Интересы Батюшкова-переводчика в этот период переместились с французской и итальянской литературы на немецкую и английскую. Самое видное место в кругу новых интересов поэта занимает творчество Шиллера и Гете.

Впоследние годы творческой жизни Батюшков создает лирические циклы «Из греческой антологии» (1817-1818) и «Подражание древним» (1821). Жанр антологического стихотворения требовал от поэта прежде всего умения выразить мысль и чувство в максимально экономной, сжатой форме. Органичность батюшковского цикла «Из греческой антологии» выражалась в том, что поэт не просто перелагал в русские стихи французские переводы Уварова, но вносил в свой творческий материал самостоятельные, оригинальные мотивы. По мнению исследователя Д.Д.Благого, Батюшков придавал «образам-штампам» «гораздо большую художественную выразительность». В антологической лирике Батюшкова преобладает тема любви, земной пылкой страсти. Однако рядом с темой пылкой страсти сосуществует героическая тема борьбы с опасностями, связанная с прославлением презрения к смерти. Таким образом, тема трагической смерти становится одной из центральных. Одно из стихотворений цикла «Подражание древним» можно считать батюшковским завещанием: «Ты знаешь, что изрек» (1821). Батюшков в этот период находится на грани своего здравого бытия, с горечью говорит о жизни, дает ей оценку: «Рабом родится человек». Поэт задается вопросом: «Есть ли смысл человеческого бытия». Это было сказано в романтическую эпоху. С точки зрения Батюшкова, никакой политический процесс не может отстоять политическую свободу, свою свободу человек защищает сам, сам оберегает ее. Любовь, пиры, дружеские застолья – это тоже протест против несвободы, рабства. В 1829 году Батюшков сошел с ума и уже ничего не писал, был выключен из общественной жизни. Поэт не вынес суровой реальной действительности. В эпоху романтизма романтична и трагична судьба самих поэтов.

Декабристское движение

В эпоху политических бурь рождалась и политическая поэзия – поэзия декабристов. Эпоха создала этих личностей, время рождало героев.

Война 1812 года стала эпохальной вехой в русской истории, она как бы указывала новый для России путь, отрывала Россию от ее исторического прошлого, ставила Россию на путь прежде

23

неизвестного ей пути. Отечественная война 1812 года со всей ясностью показала, что государство не может себя защитить, Россию защищал народ, боровшийся с иноземными захватчиками. Бессилие армии было налицо, русская армия не смогла противостоять наполеоновскому нашествию. О Бонапарте в то время говорили как о гениальном полководце, император Франции выиграл 60 сражений, был и считался непобедимым. Суворов уже умер, во главе армии стоял стареющий Кутузов. Отечественная война 1812 года была выиграна усилиями всего народа. Что за этим стоит? Особое национальное самосознание, которое объединяло весь народ, разрушило все сословные границы. Произошло нечто невероятное: все сословия сражались бок о бок, жаждали только одного – спасти Отечество. На батарее Раевского был убит начальник артиллерии, 28-летний генерал Александр Кутайсов. На Бородинском поле пролилась кровь двух из пяти братьев – генералов Тучковых. Марина Цветаева в стихотворении «Генерам двенадцатого года» писала:

Ах, на гравюре полустертой,

Водин великолепный миг, Я видела, Тучков-четвертый, Ваш нежный лик…

Водной невероятной скачке Вы прожили свой краткий век…

Александр Тучков-четвертый принадлежал, действительно, к самым романтическим фигурам 12-го года. Отец его был генералом, все братья Тучковы вошли в русскую историю. Тучков-первый и Тучков-четвертый пали на поле Бородина. Тучков-второй, Сергей, тоже боевой генерал, вошел в историю, в частности как друг Пушкина во время Южной ссылки поэта и как один из основателей масонской ложи в Кишиневе, которая, можно полагать, была замаскированным филиалом тайного общества декабристов (возможно, «Ордена русских рыцарей»). Известно настойчивое свободолюбие Сергея Тучкова, его дружба с такими людьми, как Пушкин и Пнин, его ненависть к Аракчееву. Видимо, в семье сочетались воинские подвиги со свободолюбивыми настроениями.

Русские «вели войну не по правилам». Л.Толстой в романе «Война и мир» пишет о том, что Наполеон не переставал жаловаться: русские вели войну не по правилам. «Со времени пожара Смоленска началась война, не подходящая ни под какие прежние предания война, сожжение городов и деревень, отступление после сражений, удар Бородина и опять отступление, пожар Москвы и опять отступление, партизанская война – все это было отступление от правил». Л.Толстой называет партизанскую войну «дубиной народной войны»: «Дубина народной войны поднялась со всей своей грозной и величественной силой, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло все нашествие». Армия справилась только при поддержке народа, в 1812 году русский народ сам решал свою судьбу. Французы были изгнаны из России, русская армия увидела свободную Европу, в то время как крестьяне были закрепощены в своей стране. В этот период было пробуждено русское самосознание как в среде дворянства, так и в среде крестьянства. Декабрист МуравьевАпостол с глубоким основанием сказал о поколении декабристов: «Мы были дети 12-го года». 1825-й год корнями уходит в год 1812-й. Эту эпоху называли эпохой вольнолюбия, вольномыслия. Это время, которое никогда не повторится в России, время поэзии, свободомыслия, литературных и политических кружков, обществ. Время, которое родит дворянский мятеж. Война 1812 года дала целому поколению русской дворянской молодежи тот жизненный опыт, который привел мечтательных патриотов начала XIX века на Сенатскую площадь. Военный быт 1812 года создавал ту атмосферу, внутри которой происходило духовное созревание молодого офицера, «свинца веселый свист заслышавший впервой».

Отечественная война 1812 года взорвала жизнь всех сословий русского общества, да и всей Европы. Войны в Европе не прекращались с 1792 года, они вспыхивали то на Рейне, то в Италии, захватывали то Альпы и Испанию, то Египет. Но когда война охватила пространство от Сарагосы до Москвы, и на карту были поставлены, с одной стороны, империя Наполеона, а с другой –судьба всех народов Европы, события приобрели такую грандиозность, что эхо их звучало весь XIX век. Война 1812 началась в обстановке общественного подъема, навязанный России в 1807 году мир и союз с Наполеоном воспринимался как поражение и позор. Наполеон, опьяненный военными успехами, допустил в Тильзите ряд серьезных ошибок. Заставив Россию принять экономически разорительные для нее условия, он одновременно не удержался от демонстративных жестов, оскорбительных для гордости русских. Характерен такой эпизод: во время встречи двух императоров в Тильзите (встреча должна была произойти на воде – на плоту на реке Неман, разделявшей оба войска, – демонстративно на равном расстоянии от французской и русской армий) Наполеон намеренно подъехал к «плоту

24

императоров» на несколько минут раньше и встретил Александра I не посередине плота, а на восточном краю его как «гостеприимный хозяин». В последовавшие за этим годы отношения между двумя империями накалились до предела, дело явно шло к войне, и мысль о ней была популярна не только в армии, но и среди русского дворянства. Нельзя, однако, полагать, что в обществе не было колебаний, прежде всего, двойственной была позиция самого Александра I. Слабовольный, но злопамятный Александр I испытывал к Наполеону личную ненависть: он навсегда запомнил унижения, которым его подверг торжествующий Наполеон. Кроме того, Александр I не мог не считаться с волной патриотизма, охватившей всю страну. Русский император с глубоким недоверием относился к Кутузову и Растопчину, однако он вынужден был обоим предоставить важнейшие должности, уступая общественному мнению. Вместе с тем русский император был охвачен нерешительностью: Наполеон казался ему непобедимым. Александр все еще не мог забыть «солнце Аустерлица». Позже Пушкин писал: «Под Аустерлицем он дрожал // В двенадцатом году дрожал». Одновременно Александр I, глубоко, не доверявший России, преувеличивал слабость своей империи. Это определило поведение царя в дни перед началом войны. С одной стороны, он подготавливал армию к войне и занимал бескомпромиссную позицию в дипломатических переговорах: инструкция, которую Александр дал направлявшемуся к Наполеону Балашову, фактически означала начало войны. Еще важнее детали, ставшие известными уже в недавнее время: вместе с Балашовым к Наполеону был отправлен молодой офицер, в будущем – один из лидеров декабризма, Михаил Орлов. Михаил Орлов получил разведывательные задания, характер сведений которые должен был сообщать Орлов, ясно говорил о том, что в штабе Наполеона готовились к войне. И все же Александр I до последней минуты надеялся, что пугавшей его войны удастся избежать. Известие о том, что Наполеон перешел Неман, застало императора в поместье Беннингсена. Историки зафиксировали слова Александра I, свидетельствующие и непримиримом настроении русского царя. Государственным деятелям Александр в эти дни охотно повторял понравившееся ему самому выражение, что он скорее отпустит бороду и будет питаться одним хлебом, чем пойдет на мир с Наполеоном. В этом обществе царь демонстрировал твердость, но были и другие свидетельства, зафиксировавшие растерянность русского государя. Не менее показательно письмо Александра к сестре Екатерине Павловне, особенно ему близкой. Письмо свидетельствует о неверии в себя, несправедливо низкой оценке русских полководцев и о паническом страхе перед Наполеоном.

Подавляющее большинство русского общества было охвачено антинаполеоновскими настроениями. Они были настолько сильны, что в напряженные моменты войны различие между отдельными идейными группами зачастую исчезало. Николай Карамзин, уезжая из Москвы (он покидал ее одним из последних, успев спасти лишь рукописи «Истории Государства Российского»), встретил при выезде из города своего старого знакомца, известного патриота Сергея Глинку. Глинка, стоя в толпе возбужденного народа и почему-то размахивая большим ломтем арбуза, пророчествовал о будущем ходе событий. Увидев Карамзина, Глинка обратился к нему с трагическим вопросом: «Куда же это вы удаляетесь? Ведь вот они приближаются, друзья-то ваши!» Кстати, Карамзин, которого Глинка, по старой памяти, представил галломаном, провел день следующим образом. Накануне, отправив семью из Москвы, он переехал в дом к Ростопчину, с которым его связывали родственные отношения. Характеры и симпатии Карамзина и Растопчина в обычное время были столь различны, что в иной ситуации их объединение могло бы изумить. В последние же дни перед сдачей Москвы Карамзин вечерами в доме Ростопчина пророчествовал гибель Наполеона не хуже Сергея Глинки. Более того, утром того дня, когда Глинка разоблачал его «галломанию», Карамзин собирался лично принять участие в сражении у стен Москвы и покинул столицу только тогда, когда было ясно, что она будет сдана французам. Так, вчерашний бонапартизм русских свободолюбцев сменился героическим патриотизмом.

Война 1812 года с первых же дней изменила повседневную жизнь русской армии, создала совершенно новый быт, полностью противоположный довоенному порядку. Русская армия начала XIX века (в отличие от армии петровской и суворовской) была «парадной армией». 1812 году не нужна была «парадная армия», истории стала необходимой народная армия, ей потребовались огромные массовые усилия, массовые жертвы. Война создала совершенно новый стиль и темп жизни не только для солдат, но и для офицеров, особенно для тех, чей военный опыт был невелик. К трудностям похода они не успели привыкнуть. Например, если в дни отступления у генералов оставались коляски, денщики, деньги, то младшие офицеры в первые же дни войны все это растеряли: исчезли куда-то коляски, отстали денщики, крепостные повара оказались где-то в других деревнях. А ведь офицеры в ту пору должны были питаться за свой счет, пищу надо было покупать самим. Так, братья Муравьевы сразу же оказались в прожженных, рваных шинелях, один из них

25

заболел. При отступлении избы были наполнены ранеными, которых просто бросали на произвол судьбы, начался тиф, появились вши. Все это для молодых людей, которых воспитывали французыгувернеры и которые проводили детство в Швейцарии, оказалось совсем новым. Но они увидели в первую очередь не свои невзгоды, они увидели Россию, народные страдания. Трудно себе представить, насколько изменилась жизнь офицера, попавшего в боевые условия, на войне само собой отпало множество ненужных, но в мирное время обязательных деталей армейской жизни. Отпали не только парады, но и побудки, здесь уже не требуют с солдат петличек, вычищенных сапог. А главное – офицерская молодежь оказалась гораздо ближе к солдатам. До войны офицер встречался с солдатами как командир роты или батальона: он приходил на время учений, к восьми утра, а примерно к двенадцати – часу дня он уходил. Дальше солдатами занимался фельдфебель. Теперь солдат и офицер – все время рядом, и это окажет огромное влияние на молодежь будущего декабристского поколения. Между офицером и солдатам уже в период отступления сложились совершенно новые отношения, их не следует идеализировать, но одновременно офицеры увидели в солдатах соучастников исторических событий, особенно ярко проявился новый стиль отношений в партизанской войне. Партизанское движение, по сути, возникло еще до того, как Денис Давыдов изложил его принципы Кутузову. Однако история справедливо связала партизанскую войну с именем Дениса Давыдова. Поэт и воин-партизан оказался не только смелым практиком партизанского движения, но и разработал его уникальную теорию. Он отметил неизбежную народность партизанской войны, неизбежность сближения в ней солдата и офицера. Денис Давыдов писал о том, что народная война потребовала совершенно иных навыков. Когда гусары Давыдова впервые показались в русских деревнях, в тылу у врага, русские мужики их чуть не перестреляли, потому что мундиры – и французские, и русские в золотом шитье – были для крестьян одинаково чужими, и они приняли гусар за французов. Денис Давыдов пишет: «Тогда я на опыте узнал, что в Народной войне должно не только говорить языком черни, но и приноравливаться к ней и в обычаях и в одежде. Я надел мужичий кафтан, стал отпускать бороду, вместо ордена св. Анны повесил образ св. Николая и заговорил с ними языком народным». Святой Николай особенно почитаем русским народом. Икона святого Николая и самим Давыдовым воспринималась как знак его сближения с народом, как и сама партизанская деятельность. Только в таком виде (армяки, борода, икона), а главное – не говоря пофранцузски, что тоже было запрещено гусарам-партизанам, отряд Дениса Давыдова начал быстро обрастать крестьянами, и это послужило сигналом к народной войне, которая сыграла столь большую роль в окончательной судьбе наполеоновской армии и еще большую – в перестройке сознания русского образованного человека, дворянина.

Молодые офицеры с первых дней войны были выброшены в совершенно новое пространство.

В1812 году (и вообще в ту пору) война была маневренная, подвижная, окопов не рыли. Для русской армии война началась с отступления: по Смоленской дороге двигалась первая армия, потом, когда она соединилась со второй, – вся армия. Колонна растянулась на 30-40 верст. Кавалерист мог проскакать это расстояние за несколько часов, поэтому съездить в соседний полк к приятелю, к брату, к соседу по поместью стало вдруг очень просто, фактически вся офицерская молодежь России была собрана в эти дни на Смоленской дороге. Офицеров сближали и материальные трудности, и общий патриотический подъем, и общие мысли о судьбе страны. Шли нескончаемые беседы и споры.

Вних рождался новый человек – человек декабристской эпохи. Фронтовые дневники и письма молодых офицеров тех дней (написанные зачастую по-французски) наполнены напряженными размышлениями о России, о народе, а рядом с ними – мысли о литературе, рисунки. В 1812 году молодому офицеру Александру Чичерину исполнилось девятнадцать лет (Чичерин едва дожил да двадцати лет, был тяжело ранен в Кульмском сражении и умер в военном госпитале в Праге; он похоронен там же, на русском кладбище). Молодой дворянин вел дневник (на французском языке), воспитателем Чичерина был Малерб, довольно известный в Москве преподаватель, он обучал и декабриста Лунина, и Лунин впоследствии называл Малерба в числе людей, наиболее сильно на него повлиявших. Семеновский офицер Чичерин живет в одной палатке с князем Сергеем Трубецким, будущим декабристом, затем –неудачным диктатором 14 декабря и многолетним каторжником, в одной палатке с Иваном Якушкиным, тоже будущим декабристом и каторжником. Сюда заезжает и Михаил Орлов, декабрист. Дневник Чичерина начинается сразу после Бородинского сражения, Александр Чичерин записывает свои впечатления и рисует, все записи очень интересны, содержание дневника –реальная, бытовая, настоящая жизнь.

После Отечественной войны 1812 года возникает ряд обществ: «Русские рыцари» (1815), «Зеленая лампа» (1818). «Союз спасения» и «Союз Благоденствия», преобразуясь и реформируясь, соединяются в два нелегальных союза – «Северный» и «Южный» – явная оппозиция власти. Бурное

26

время рождало патриотов. Все это сказалось и на литературном процессе. В Петербурге возник независимый патриотический журнал «Сын Отечества», в будущем сделавшийся основным изданием первого этапа декабристского движения.

1812 год со всей ясностью показал необходимость отмены крепостного права, и эта необходимость ощущалась всеми сословиями, а не только передовыми оппозиционерами. 18151825г. – Вольнолюбивая эпоха в русской жизни, которая никогда больше не повторялась в русской истории. Одна из важнейших черт этого времени – возможность выражения своего неповиновения, утверждение своей личности, личность становится самоценной, самобытной. Личность находит возможность отразить себя. Молодые дворяне служили в гвардии, было престижно примкнуть к какому-либо обществу вольнодумцев. Обществ в этот период множество: «Арзамас», «Беседа», «Зеленая лампа». В эпоху вольнолюбия создавалась особая личность, формировался ее особый тип. Вольнодумцы бросали вызов рутине, консерватизму, старой морали, создавался особый тип поведения, формировалась новая этика, новая мораль, новый дух (так, молодые люди могли перевесить все вывески на Невском проспекте; впоследствии это происшествие стало литературным мотивом). Подобный стиль поведения – своего рода протест. Такое было возможно только в Вольнолюбивую эпоху. Пушкин писал о «Зеленой лампе»: «Здорово, молодость и счастье…» Особая атмосфера времени, в моде дуэли, бесстрашие.

Декабристы проявили значительную творческую энергию в создании особого типа русского человека, по своему поведению резко отличавшегося от того, что знала вся предшествовавшая история, В этом смысле они выступили как подлинные новаторы. Специфическое, весьма необычное в дворянском кругу поведение значительной группы молодых людей, находившихся по своим талантам, характерам, происхождению, по своим личным и семейным связям, служебным перспективам в центре общественного внимания, оказало воздействие на целое поколение русских людей (большинство декабристов не занимало, да и не могло занимать по своему возрасту, высоких государственных постов, однако значительное число участников декабристского движения принадлежало к кругу, который, безусловно, открывал дорогу к таким постам в будущем). Идейнополитическое содержание дворянской революционности породило и особые черты человеческого характера, и особый тип поведения, в том числе поведения повседневного, бытового. Так, мы воспринимаем Чацкого как декабриста, хотя он и не показан на заседании «секретнейшего союза». Мы видим его в бытовом окружении, в московском барском доме. Несколько фраз в монологах Чацкого, характеризующих его как врага рабства и невежества, конечно, существенны для нашего толкования, но не менее важна его манера держать себя и говорить. Именно по поведению Чацкого в доме Фамусова, по его отказу от определенного типа бытового поведения:

У покровителей зевать на потолок, Явиться помолчать, пошаркать, пообедать, Подставить стул, поднять платок… –

Чацкий безошибочно определяется Фамусовым как «опасный человек».

Многочисленные документы отражают различные стороны бытового поведения дворянского революционера и позволяют говорить о декабристе как об определенном культурно-историческом и психологическом типе. Существовало и некоторое специальное поведение, особый тип речей, действий и реакций, присущий именно члену тайного общества. Декабристы были в первую очередь людьми действия и серьезного поведения. В этом сказалась и их установка на практическое применение политического бытия России. В этом проявился и личный опыт декабристов как боевых офицеров, выросших в эпоху общеевропейских войн и ценивших смелость, энергию, предприимчивость, твердость, упорство не меньше, чем умение составить тот или иной программный документ или провести теоретический диспут. Политические доктрины интересовали их, как правило, не сами по себе, а как критерии для оценки и выбора определенных путей действия. Ориентация именно на деятельность ощущается в насмешливых словах Лунина о том, что Пестель предлагает «…наперед Энциклопедию написать, а потом к Революции приступить». Даже те из членов тайных обществ, которые были наиболее привычны к штабной работе, подчеркивали, что «порядок и формы» нужны именно для «успешнейшего действия» (слова С.Трубецкого). Главной формой действия парадоксально оказалось речевое поведение декабриста. Трудно назвать эпоху русской жизни, в которую устная речь: разговоры, дружеские речи, беседы, проповеди, гневные филиппики – играла бы такую роль. От момента зарождения движения, который Пушкин метко определил как «дружеские споры» «между Лафитом и Клико», до трагических выступлений перед Следственным комитетом декабристы поражают своей «разговорчивостью», стремлением к

27

словесному закреплению своих чувств и мыслей. Пушкин имел основание так охарактеризовать собрание «Союза благоденствия»:

Витийством резким знамениты Сбирались члены сей семьи…

Это давало возможность – с позиций более поздних норм и представлений – обвинять декабристов во фразерстве и замене дел словами. Чацкий с позиций декабризма, как показала М.В.Нечкина, упрекает Репетилова в пустословии и фразерстве, но он и сам не уберегся от такого же упрека со стороны Пушкина: «Все, что говорит он – очень умно. Но кому говорит он все это? Фамусову? Скалозубу? На бале Московским Бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека – с первого взгляду знать, с кем имеешь дело…» (Письмо к А.Бестужеву 1825г.). П.Вяземский в 1826 году, оспаривая правомерность обвинения декабристов в цареубийстве, будет подчеркивать, что цареубийство есть действие, поступок. Со стороны же заговорщиков не было сделано, по его мнению, никаких попыток перейти от слов к делу, он определяет поведение декабристов как «убийственную болтовню» и решительно оспаривает возможность осуждать за слова как за реализованные деяния. Это не только юридическая защита жертв неправосудия. В словах Вяземского есть и указание на то, что «болтовня» в действиях заговорщиков перевешивала «дело». Свидетельства этого рода можно было бы приумножить. Было бы, однако, решительным заблуждением видеть в «витийстве резком» лишь слабую сторону декабризма. Современники выделяли не только «разговорчивость» декабристов, они подчеркивали также резкость и прямоту их суждений, безапелляционность приговоров, «неприличную», с точки зрения светских норм, тенденцию называть вещи своими именами, избегая условности светских формулировок. Декабристов характеризовало постоянное стремление высказывать без обиняков свое мнение, не признавая утвержденного ритуала и правил светского речевого поведения. Такой резкостью и нарочитым игнорированием «речевого приличия» прославился Николай Тургенев. Подчеркнутая несветскость и «бестактность» речевого поведения определялась в близких к декабристам кругах как «спартанское» или «римское» поведение. Оно противопоставлялось отрицательно оцениваемому «французскому». Темы, которые в светской беседе были запретными (например, вопросы помещичьей власти, служебного протекционизма), становились предметом прямого обсуждения. Прежде всего отменялось различие между устной и письменной речью: высокая упорядоченность, политическая терминологичность, синтаксическая завершенность письменной речи переносилась в устное употребление. Фамусов имел основание сказать, что Чацкий «говорит, как пишет». В данном случае это не только поговорка: речь Чацкого резко отличается от речи других персонажей именно своей книжностью. Он «говорит, как пишет», поскольку видит мир в его идеологических, а не бытовых проявлениях. Так, в политическом лексиконе Н.Тургенева слово «хам» означало «реакционер», «крепостник», «враг просвещения». В письме брату Сергею он писал: «Тьма и хамство везде и всем овладели». Рылеев – человек серьезного поведения не только на уровне высоких идеологических построений, но и в быту такой подход подразумевает для каждой значимой ситуации некоторую единственную норму правильных действий. Дельвиг, как и арзамасцы или члены «Зеленой лампы», реализует игровое поведение, неоднозначное по сути. В реальную жизнь переносится ситуация игры, позволяющая считать в определенных случаях допустимой условную замену «правильного» поведения противоположным. Декабристы культивировали серьезность как норму поведения. Отношение декабристов к культуре словесной игры как форме речевого поведения было отрицательным. Дельвиг не предлагает всерьез воспринимать его слова как декларацию моральных принципов, его интересует острота высказывания. Рылеев же не может наслаждаться парадоксом там, где обсуждаются этические истины. Каждое его высказывание – программа. То, что для Дельвига вообще не имеет значения (не является знаком), для Рылеева было бы носителем идеологического содержания. Для Дельвига возможность быть одним в поэзии, другим в жизни не воспринимается им как двойственность и не бросает тени на характер в целом. Поведение Рылеева в принципе едино, и для него такой поступок был бы равносилен теоретическому признанию права человека на аморальность. Так разница между свободолюбцем Дельвигом и декабристом Рылеевым рельефно проявляется не только на уровне идей или теоретических концепций, но и в природе их бытового поведения.

Карамзинизм утвердил многообразие поведения, их смену как норму поэтического отношения к жизни. Напротив, для романтизма поэтическим было единство поведения, независимость поступков от обстоятельств. Так, Лермонтов писал о Наполеоне: «Один он был везде, холодный, неизменный». «Будь самим собою», – писал А.Бестужев Пушкину. Священник Мысловский, характеризуя поведение Пестеля на следствии, отмечал: «Везде и всегда был равен

28

самому себе; ничто не колебало твердости его». «Единство стиля» в поведении декабриста имело своеобразную особенность – общую «литературность» поведения романтиков, стремление все поступки рассматривать как знаковые. «Театральность» поведения декабриста никак не означала его неискренности и не содержит никаких негативных характеристик. Это лишь указание, что поведение получает некоторый сверхбытовой смысл, причем оцениваются не сами поступки, а их символическое значение. Подчеркнутое внимание к слову, жесту, поведению в целом для самого декабриста связывалось с восприятие себя как исторического лица, а своих поступков – как исторических. Вступление в тайное общество осознавалось декабристом как переход в мир исторических лиц. Тайное общество – союз великих людей. Поведение же великого человека должно коренным образом отличаться от обыденной жизни человечества. Оно принадлежит Истории и будет изучаться философами, воспеваться поэтами. Осознание себя как героического лица заставило оценивать свою жизнь как цепь сюжетов для будущих историков, а вслед за ними – поэтов, художников, драматургов. С этой позиции в оценку собственной реальной жизни невольно вмешивался взгляд со стороны – с точки зрения потомков. Потомок – зритель и судья того, что великие люди разыгрывают на арене истории. И декабрист всегда ощущает себя на высокой исторической сцене. Отчетливо это чувство проявилось в словах самого молодого из декабристов Александра Одоевского, с которыми он вышел из квартиры Рылеева на Сенатскую площадь: «Умрем, братцы, ах, как славно умрем!» С точки зрения политического деятеля, общая гибель связана с неудачей, провалом, следовательно, может вызвать лишь горькие чувства, но с точку зрения грядущего историка, поэта, героическая смерть может выглядеть величественнее, чем прозаическая гибель. Поступок декабриста увенчивался Словом – его итогом, оценкой, раскрытием его символического смысла. В жизни слово существует, если влечет за собой действие, в воззрениях декабриста поступок существует, если увенчивается Словом. Гете провозгласил в «Фаусте», перефразируя Библию: «В начале было Дело». Для Просветителя 18 века в начале было Слово. Для декабриста Слово было и началом, и венцом, и импульсом к историческому действию, и его высшим смыслом. Достаточно сопоставить речь Чацкого и московских «старух» и «стариков». Язык Чацкого книжен и патетичен, язык «грибоедовской Москвы» – сочен и привлекает нас сейчас богатством смысловых оттенков. Но с позиций самого Грибоедова, речи Чацкого – патетический и гневный язык гражданина, а Москва говорит языком «старух зловещих, стариков». И наконец, слово декабриста – всегда слово, гласно сказанное. Декабрист публично называет вещи своими именами, «гремит» на балу и в обществе, поскольку именно в таком назывании видит освобождение человека и начало преобразований. Федор Глинка – один из активнейших и трогательно благородных людей эпохи, писатель и боевой офицер, полковник гвардии и нищий бессребреник, идя на бал, записывает: «Порицать Аракчеева и Долгорукова, военные поселения, рабство и палки, леность вельмож, слепую доверенность к правителям канцелярий…» Он идет на бал как на кафедру, «греметь» и поучать. Тут же на балу он оглашает случаи крепостнических злоупотреблений и организует подписки для выкупа на волю крепостного поэта или скрипача. Конечно, такое поведение в свете казалось наивным и смешным. Простодушен Глинка, «неуклюж» Кюхельбекер, неловок и «бестактен» Пьер Безухов в романе Л.Толстого «Война и мир». Однако прямолинейность и даже некоторая наивность, способность попадать в смешные, со светской точки зрения, положения были также совместимы с поведением декабриста, как и резкость, гордость и даже романтическое высокомерие. Поведение декабриста абсолютно исключает вовсе не эти «странности», а уклончивость, игру оценками, способность «попадать» в тон, как Молчалин.

Все эти особенности речевого поведения декабриста, по сути дела, глубоко парадоксальны, так как находятся в сложном и противоречивом отношении к проблеме конспирации, подпольной деятельности. Так, конспиратор вне круга «своих», погруженный в мир враждебного ему общества, может вести себя двумя способами. Первый способ – романтический: оставаясь конспиратором, декабрист не только не скрывает в обществе таинственного характера своей жизни, но, напротив, всячески его подчеркивает. Он не «нисходит» до того, чтобы прятать от общества свои убеждения, и, вступая в противоречие с самой сущностью конспирации, театрализует свою речь, интонации, жесты, одежду. Так, Николай Тургенев подводил под такое нарочитое нарушение конспиративности своеобразную теорию. Он говорил, что свободные взгляды приобретены молодежью не для того, чтобы нравиться «хамам». Не случайно в эпоху декабризма конспирация проявлялась в том, чтобы скрывать конкретные решения и планы тайного общества, но самый факт существования тайного общества и даже его состав, список практически не был секретным. Он был известен и императору и очень широкому кругу лиц. Не случайно в дальнейшем, в 1821 году, декабристам пришлось прибегнуть к фиктивному роспуску тайного общества, чтобы воскресить совсем исчезнувшую

29

конспирацию. Перед нами – странная, парадоксальная ситуация, которая впоследствии часто будет сбивать с толку историков: декабристы выступают как странные «неконспиративные конспираторы», члены тайных обществ, которые считают неблагородным делать из своих взглядов тайну. Позже, во время следствия, некоторые, нарочито смешивая конспирирование с ложью, будут играть на декабристском представлении о неразрывности правдивости и чести. Искренность декабристов на следствии, до сих пор повергающая в изумление исследователей, логически вытекала из убежденности дворянских революционеров в том, что нет и не может быть разных видов честности. Для романтика декабристской эпохи конспирация всегда оставалась чем-то вынужденным и сомнительным, ей противостояла героическая публичность открытого агитационного жеста. Даже становясь заговорщиком и конспиратором, декабрист не начинал вести себя «как все». Никакие конспиративные цели не могли его склонить к поведению Молчалина, выражая оценку уже не пламенной тирадой, а презрительным словом или гримасой, он оставался в бытовом поведении «карбонарием». Поскольку бытовое поведение не могло быть предметом для прямых политических обвинений, его не прятали, а наоборот – подчеркивали, превращая в некоторый опознавательный знак.

Д.И.Завалишин, прибыв в Петербург из кругосветного плавания в 1824 году, повел себя так (причем именно в сфере бытового поведения: он отказался воспользоваться рекомендательным к Аракчееву), что последний сказал Батенькову: «Так, это-то Завалишин. Ну, послушай же Гаврило Степаныч, что я тебе скажу: он должно быть или величайший гордец, весь в своего батюшку, или либерал». Характерно, что, по представлению Аракчеева, «гордец» и «либерал» должны вести себя одинаково. Любопытно и другое: своим поведением Завалишин, еще не успев вступить на политическое поприще, себя демаскировал. Однако никому из друзей-декабристов не пришло в голову обвинять его в этом, хотя они были уже не восторженными пропагандистами эпохи «Союза Благоденствия», а конспираторами, готовившимися к решительным выступлениям. Напротив, если бы Завалишин, проявив умение маскировки, отправился на поклон к Аракчееву, поведение его, вероятнее, вызвало бы осуждение, а сам он возбудил бы к себе недоверие. Характерно, что близость Батенькова к Аракчееву вызывала неодобрение в кругах заговорщиков. Показателен и такой пример, Катенин в 1824 году не одобряет характер Чацкого именно за те черты «пропагандиста на балу», в которых М.В.Нечкина справедливо увидела отражение тактических приемов «Союза Благоденствия». Катенин писал: «…по моему мнению, он говорит много, бранит все и проповедует некстати».

Литературным героем романтизма был современник. Герои Байрона и Пушкина-романтика, Марлинского и Лермонтова порождали целую фалангу подражателей из числа молодых людей, которые перенимали жесты, мимику, манеру поведения литературных персонажей. Если реалистическое произведение подражает действительности, то в случае с романтизмом сама действительность спешила подражать литературе. Для реализма характерно, что определенный тип поведения рождается в жизни, а потом проникает на страницы литературных текстов (умением подметить в самой жизни зарождение новых форм сознания и поведения славился, например, Тургенев). В романтическом произведении новый тип человеческого поведения зарождается на страницах текста и оттуда переходит в жизнь.

«Высокий» романтизм Байрона, Пушкина, Рылеева, Лермонтова достаточно быстро обрел своих двойников: романтизм опошлившийся и романтическую автопародию. Поведение декабристов и жен декабристов, хотя и вдохновленное литературой, было в принципе непредсказуемым. Не случайно в Петербурге долгое время были уверены, что жены ссыльных или совсем не поедут в Сибирь, или вскоре вернутся. Генерал Раевский проявил глубокое понимание своей дочери Марии: умирая с портретом дочери в руках, он сказал, что она – самая удивительная из всех известных ему женщин («удивительное» поведение – высшая похвала). Декабристы были романтическими героями, а декабристки – романтическими женщинами. Поведение декабриста было отмечено печатью романтизма: поступки и поведенческие тексты определялись сюжетами литературных произведений, типовыми литературными ситуациями или же именами. Характерно, что только обращение к некоторым литературным образцам позволяет нам в ряде случаев расшифровать загадочные, с иной точки зрения, поступки людей той эпохи. Так, например, современников, а затем и историков неоднократно ставил в тупик поступок П.Я.Чаадаева, вышедшего в отставку в самом разгаре служебных успехов, после свидания с царем в Троппау в 1820 году. Как известно, Чаадаев был адъютантом командира гвардейского корпуса И.В.Васильчикова. После «семеновской истории» он вызвался отвезти Александру 1, находившемуся на конгрессе в Троппау, донесение о бунте в гвардии. Современники увидели в этом желание выдвинуться за счет несчастья товарищей и бывших однополчан (в 1812 году Чаадаев служил в Семеновском полку). Если такой поступок со стороны

30