9) «Странное было состояние его души. В последние
два дня сколько новых ощущений, новых лиц... Он в
первый раз сошелся с девушкой, которую — по всей
вероятности — полюбил; он присутствовал при начинаниях
дела, которому — по всей вероятности — посвятил
все свои силы... И что же? Радовался он? Нет. Колебался
он? Трусил? Смущался? О, конечно, нет. Так чувствовал
ли он, по крайней мере, то напряжение всего
существа, то стремление вперед, в первые ряды бойцов,
которое вызывается близостью борьбы? Тоже нет. Да
верит ли он, наконец, в это дело? Верит ли он в свою
любовь? — О, эстетик проклятый! Скептик! — беззвучно
шептали его губы. — Отчего эта усталость, это нежелание
даже говорить, как только он не кричит и не беснуется?
Какой внутренний голос желает он заглушить
в себе этим криком?» («Новь», гл. XVIII).
Здесь перед нами, в сущности, форма несобственно-
прямой речи героя. По своим синтаксическим признакам
это — авторская речь, но вся экспрессивная структура
ее — неждановская. Это — его внутренняя речьч
но в упорядоченной авторской передаче, с провоцирующими
в о п р о с а м и от а в т о р а и ирони-
ч е с к и-р а з о б л а ч а ю щ и м и оговорками («по всей вероятности»), однако с сохранением экспрессивной
окраски Нежданова.
Такова обычная форма передачи внутренних речей
у Тургенева (и вообще одна из распространеннейших
форм передачи внутренних речей в романе). Эта форма
передачи вносит в беспорядочное и отрывистое течение
внутренней речи героя (ведь эту беспорядочность и отрывистость
пришлось бы воспроизводить при употреблении
формы прямой речи) порядок и стилистическую
стройность, и, кроме того, по своим синтаксическим
(третье лицо) и основным стилистическим признакам
(лексикологическим и другим) эта форма позволяет органически
и стройно сочетать чужую внутреннюю речь
с авторским контекстом. Но в то же время именно эта
форма позволяет сохранить экспрессивную структуру
внутренней речи героев и известную, свойственную внутренней
речи, недосказанность и зыбкость, что совершенно
невозможно при передаче в сухой и логической форме
косвенной речи. Эти особенности и делают эту форму
наиболее пригодной для передачи внутренних речей
героев. Форма эта, конечно, гибридна, причем авторский
голос может быть разной степени активности и может
вносить в передаваемую речь свой второй акцент (иронический,
возмущенный и проч.).
Такая же гибридизация, смешение акцентов, стирание
границ между авторской и чужой речью достигается
и другими формами передачи речей героев. При наличии
только трех синтаксических шаблонов передачи (прямая
речь, косвенная речь и несобственно-прямая речь) различными
комбинациями этих шаблонов и — главное —
различными способами, реплицирующего обрамления и
переслоения их авторским контекстом осуществляется
многообразная игра речей, их взаимное переплескивание
и их взаимное заражение.
Приведенные нами примеры из Тургенева достаточно
характеризуют роль героя как фактора, расслояющего
язык романа, вносящего в него разноречие. У героя романа,
как сказано, всегда есть своя зона, своя сфера \^
влияния на окружающий авторский контекст, выходящая—
часто очень далеко выходящая — за пределы отведенного
герою прямого слова. Район действия голоса
существенного героя, во всяком случае, должен быть
шире его непосредственной аутентичной речи. Эта зона
вокруг существенных героев романа стилистически глу боко своеобразна: в ней пребладают разнообразнейшие
формы гибридных конструкций, и она всегда в той или
иной степени диалогизована; в ней разыгрывается диалог
между автором и его героями, — не драматический,
расчлененный на реплики, — а специфический романный
диалог, осуществляющийся в пределах внешне монологических
конструкций. Возможность такого диалога —
одна из существеннейших привилегий романной прозы,
недоступная ни драматическим, ни чисто поэтическим
жанрам.
Зоны героев — интереснейший объект для стилистических
и лингвистических анализов: в них можно встретить
такие конструкции, которые проливают совершенно
новый свет на вопросы синтаксиса и стилистики.