МЕРТОН Социальная структура и аномия

Бирсу, жившему в эпоху процветания американских “баронов-разбойников”, было трудно не заметить появление того, что позже получило известность как “должностное преступление”. Тем не менее он сознавал, что далеко не все крупные и драматичные отступления от институциональных норм в высших экономических стратах предаются огласке, а отклонения в кругу скромного среднего класса становятся достоянием гласности, может быть, даже в еще меньшей степени. Сазерленд неоднократно доказывал с документами на руках, что среди бизнесменов преобладают “должностные преступления”. Кроме того, он отмечает, что многие из этих преступлений так и не были наказаны — либо потому, что не были раскрыты, либо, если они все-таки были раскрыты, в силу “статуса бизнесмена, тенденции ухода от наказания и сравнительно неорганизованного возмущения общественности в отношении должностных преступников”14. Исследование, охватившее около 1700 человек, в основном представителей среднего класса, показало, что “незарегистрированные преступления” — обычное дело для вполне “респектабельных” членов общества. 99% опрошенных признались, что совершили по крайней мере одно из сорока девяти преступлений, внесенных в уголовный кодекс штата Нью-Йорк; каждое было достаточно серьезным, чтобы при самом суровом приговоре повлечь за собой тюремное заключение сроком не менее чем на 1 год. Среднее число преступлений среди взрослых (сюда не входят нарушения, совершенные в возрасте до 16 лет) составило 18 для мужчин и 11 для женщин. Целых 64% мужчин и 29% женщин признали себя виновными в совершении одного или более уголовного преступления, которые, согласно законодательству штата Нью-Йорк, являются основанием для лишения их всех гражданских прав. Один из лейтмотивов этих открытий выражен в словах священника, подававшего ложные сведения о продаваемом товаре: “Сначала я пытался вести себя честно, но это не всегда приносит успех”. Опираясь на эти результаты, авторы делают сдержанный вывод, что “число действий, содержащих с правовой точки зрения состав преступления, намного превосходит число официально зарегистрированных преступлений. Противозаконное поведение отнюдь не относится к

числу социальных или психологических аномалий; на самом деле, это вполне обычная практика”15.

Но сколь бы ни различалась интенсивность девиантного поведения в разных социальных стратах — а мы из многочисленных источников знаем, что официальная статистика преступности, регулярно показывающая более высокий ее уровень в низших социальных стратах, далека от совершенства и надежности, — из нашего анализа ясно видно, что самый сильный толчок к отклоняющемуся поведению получают низшие страты. Конкретные примеры позволят нам выявить социологические механизмы, втянутые в производство этих давлений. В ряде исследований было показано, что в некоторых специализированных областях порок и преступление являются “нормальной” реакцией на ситуацию, когда культурный акцент на денежный успех был усвоен, а доступ к общепризнанным и законным средствам достижения этого успеха — почти полностью перекрыт. Профессиональные возможности людей в этих областях ограничиваются преимущественно ручным трудом и малоквалифицированной конторской работой. В условиях характерной для американцев стигматизации ручного труда, которая оказалась

14 См.: E. H. Sutherland, White collar criminality, op. cit.; Crime and business // Annals, American Academy of Political and Social Science, 1941, Vol. 217, р. 112-118; Is “white collar crime” crime? // American Sociological Review, 1945, Vol. 10, p. 132-139; Marshall B. Clinard, The Black Market: A Study of White Collar Crime (New York: Rinehart & Co., 1952); Donald R. Cressey, Other People’s

Money: A Study in the Social Psychology of Embezzlement (Glencoe: The Free Press, 1953).

15 См.: James S. Wallerstein, Clement J. Wyle, Our law-abiding law-breakers // Probation, April, 1947.

почти в равной степени присущей всем социальным классам американского общества16, и

в условиях отсутствия реальных возможностей выйти когда-нибудь за пределы этого уровня результатом становится отчетливая склонность к девиантному поведению. Статус неквалифицированного труда и вытекающий из него низкий уровень доходов никак не могут, с точки зрения установленных стандартов человеческой ценности, конкурировать с теми обещаниями власти и высокого дохода, которые исходят от организованного порока, рэкета и преступности17.

С точки зрения наших задач, в этих ситуациях можно выделить два ключевых элемента. Во-первых, установленные культурные ценности дают стимул стремиться к успеху; во-вторых, классовая структура ограничивает доступные пути продвижения к этой цели главным образом девиантным поведением. Это сочетание культурного акцента и социальной структуры как раз и производит сильное принуждение к отклонению. Обращение к законным каналам “заполучения денег” сдерживается классовой структурой, которая не полностью открыта на всех уровнях для талантливых людей18. Несмотря на нашу настойчиво пропагандируемую идеологию “открытых классов”19, достижение цели (успеха) случается относительно редко и заметно затруднено для тех, в чьем распоряжении есть только низкое образование и скудные экономические ресурсы. Господствующее в культуре давление ведет к постепенному затуханию законных, но в общем и целом неэффективных усилий и ко все большему применению незаконных, но более или менее действенных средств.

К тем, кто занимает место в низинах социальной структуры, культура предъявляет несовместимые требования. С одной стороны, она призывает их ориентировать свое поведение на перспективу обретения крупного состояния (“Каждый человек — король”,

— говорили Марден, Карнеги и Лонг), с другой стороны, в значительной степени лишает их возможности сделать это институционально. Следствием этого структурного несоответствия является высокий уровень девиантного поведения. Равновесие между предписанными культурой целями и средствами становится очень шатким по мере того, как все больше делается акцент на достижение наделенных престижем целей любыми средствами. В этом смысле, фигура Аль Капоне выражает триумф аморального интеллекта над морально предписанной “неудачей” в условиях, когда закрыты или сильно сужены каналы вертикальной мобильности в обществе, которое всячески превозносит экономическое изобилие и социальное восхождение для всех его членов20.

16См.: National Opinion Research Center, National Opinion on Occupations, April, 1947. Alex Inkeles, Peter H. Rossi, National Comparisons of Occupational Prestige // American Journal of Sociology, 1956, Vol. 61, p. 329-339).

17См.: Joseph D. Lohman, The Participant Observer in Community Studies // American Sociological Review, 1937, Vol. 2, p. 890-898, и William F. Whyte, Street Corner Society (Chicago, 1943).

18Во множестве исследований было обнаружено, что образовательная пирамида не подпускает значительную долю бесспорно талантливых, но стесненных в средствах молодых людей к получению высшего образования. Этот факт, касающийся нашей классовой структуры, в частности, отметил с тревогой в своем правительственном докладе “Наука: бесконечный фронтир” Ванневар Буш. См. также: W. L. Warner, R. J. Havighurst, M. B. Loeb, Who Shall Be Educated? (New York, 1944).

19Изменяющаяся историческая роль этой идеологии — благодатная тема для изучения.

20Роль негра в этой связи поднимает почти столь же много теоретических и практических вопросов. Сообщалось, что большие сегменты негритянского населения ассимилировали ценности денежного успеха и социального роста господствующей касты, но “реалистично приспособились” к тому “факту”, что социальное восхождение в настоящее время почти целиком ограничено пределами их касты. См.: Dollard, Caste and Class in a Southern Town, р. 66 и далее; Donald Young, American Minority Peoples, р. 581; Robert A. Warner, New Haven Negroes (New Haven, 1940), р. 234. См. также последующее обсуждение этого вопроса в настоящей главе.

Последнее уточнение имеет первостепенное значение. Из него видно, что если мы желаем понять социальные корни отклоняющегося поведения, то мы должны принять во внимание не только исключительное акцентирование денежного успеха, но и другие аспекты социальной структуры. Высокая частота девиантного поведения не порождается самим по себе отсутствием возможностей или этим возвеличиванием денежного успеха. Сравнительно жесткая модификация классовой структуры, каковой является кастовый порядок, может заходить в ограничении возможностей гораздо дальше, чем сегодняшнее американское общество. Именно когда система культурных ценностей превозносит до небес, ставит буквально выше всего некоторые общие цели успеха и навязывает их всему населению в целом, в то время как социальная структура жестко ограничивает или полностью перекрывает для значительной части того же самого населения доступ к одобряемым способам достижения этих целей, — именно тогда принимает широкие масштабы девиантное поведение. Иначе говоря, наша эгалитарная идеология косвенно отрицает существование таких индивидов и групп, которые бы не конкурировали друг с другом в погоне за денежным успехом. Более того, одна и та же совокупность символов успеха считается применимой ко всем. Считается, что цели выходят за классовые границы, не удерживаются в их пределах; и в то же время реальная социальная организация устанавливает различия в доступности этих целей для разных классов. В этой среде главная американская добродетель, “честолюбие”, пестует главный американский порок, “девиантное поведение”.

Этот теоретический анализ может помочь объяснить изменчивые корреляции между преступностью и бедностью21. “Бедность” — не изолированная переменная, действующая одинаково везде, где бы ее ни находили; это лишь одна из переменных, входящая в комплекс опознаваемо взаимосвязанных социальных и культурных переменных. Самой по себе бедности и сопутствующего ей ограничения возможностей еще недостаточно, чтобы вызвать явно высокую интенсивность преступного поведения. Даже пресловутая “нищета посреди изобилия” не обязательно приведет к этому результату. Но когда бедность и связанные с ней невыгодные условия соперничества за культурные ценности, одобренные всеми членами общества, соединяются с акцентированием культурой денежного успеха как наивысшей цели, нормальным следствием этого становится высокая интенсивность преступного поведения. Так, очень приблизительная (и не обязательно надежная) статистика преступности говорит, что в Юго-Восточной Европе бедность меньше коррелирует с преступностью, чем в Соединенных Штатах. Казалось бы, экономические жизненные шансы бедных в этом европейском регионе являются даже менее обещающими, чем в нашей стране, а стало быть, ни бедность, ни ее связь с ограниченными возможностями недостаточны для объяснения этих меняющихся корреляций. Однако когда мы рассматриваем всю конфигурацию — бедность, ограниченность возможностей и навязывание культурных целей, — появляется некоторая основа для объяснения более высокой корреляции между бедностью и преступностью в нашем обществе, нежели в других, где более жесткая классовая структура соединена с разными для каждого класса символами успеха.

21 Эта аналитическая схема может помочь разрешить некоторые кажущиеся противоречия в связях между преступностью и экономическим статусом, упомянутые П. А. Сорокиным. В частности, он отмечает, что “не везде и не всегда бедные демонстрируют бóльшую долю преступлений.., во многих более бедных странах преступность была ниже, чем в более богатых... Экономические улучшения второй половины XIX и начала ХХ в. не привели к снижению преступности”. См. его

Contemporary Sociological Theories (New York, 1928), р. 560-561. Главное, однако, в том, что низкий экономический статус играет разную динамическую роль в разных социальных и культурных структурах, о чем говорится в тексте. А потому не следует ожидать линейной зависимости между преступностью и бедностью.

Жертвы этого противоречия между культурным акцентированием денежных амбиций и общественным ограничением возможностей не всегда сознают структурные источники сдерживания их устремлений. Разумеется, они часто сознают расхождение между индивидуальной ценностью и общественными вознаграждениями. Но они не обязательно понимают, откуда оно берется. Те, кто находит его источник в социальной структуре, могут отчуждаться от этой структуры и становятся готовыми кандидатами на пятый тип приспособления (мятеж). Между тем, другие — а их, видимо, подавляющее большинство — могут относить свои трудности на счет более мистических и менее социологических источников. Ибо, как заметил в этой связи Гилберт Мэррей, выдающийся исследователь античности и вопреки-самому-себе-социолог, “лучшая почва для суеверий — это такое общество, в котором судьбы людей кажутся практически никак не связанными с их достоинствами и усилиями. Стабильное и хорошо управляемое общество, грубо говоря, склонно гарантировать, что Добродетельный и Прилежный Ученик достигнет успеха в жизни, а Порочный и Ленивый — нет. В таком обществе люди склонны придавать особое значение цепочкам причинности, которые можно разумно помыслить или увидеть. Но в [обществе, страдающем от аномии] обычные добродетели прилежания, честности и доброты, по-видимому, приносят мало пользы”22. И в таком обществе люди обычно находят опору в мистицизме, начинают все списывать на Судьбу, Случай, Удачу.

Действительно, и самые “преуспевшие”, и самые “непреуспевшие” в нашем обществе нередко объясняют этот результат “удачей”. Так, например, процветающий бизнесмен Юлиус Розенвальд заявил, что 95% крупных состояний “обязаны удаче”23; а один из ведущих деловых журналов, объясняя в редакционной статье социальные преимущества, приносимые большим личным богатством, считает необходимым добавить к мудрости как фактору обогащения еще и удачу: “Когда человек благодаря мудрому вложению денег — пусть даже во многих случаях не без помощи удачи — накапливает пару-другую миллионов, он ничего у нас не отнимает”24. Точно так же и рабочий часто объясняет экономический статус “случаем”. “Рабочий видит вокруг себя много опытных и квалифицированных людей, оставшихся без работы. Если у него есть работа, он чувствует, что ему повезло; если нет — считает себя жертвой неудачного стечения обстоятельств. Рабочий может не видеть почти никакой связи между заслугами и их последствиями”25.

Между тем, эти ссылки на случай и удачу выполняют разные функции в зависимости от того, делаются ли они теми, кто достиг акцентируемых культурой целей, или теми, кто их не достиг. Для первых, с психологической точки зрения, это

22 Gilbert Murray, Five Stages of Greek Religion (New York, 1925), р. 164-165. Главу профессора Мэррея об “Утрате самообладания”, из которой я взял этот отрывок, можно с уверенностью причислить к лучшим образцам тонкого и проницательного социологического анализа нашего времени.

23См. цитату из интервью, приводимую в книге: Gustavus Meyers, History of the Great American Fortunes (New York, 1937), р. 706.

24Nation’s Business, Vol. 27, No. 9, p. 8-9.

25См.: E. W. Bakke, The Unemployed Man (New York, 1934), p. 14. (Курсив добавлен мной — Р. М.)

Бакке намекает на структурные источники веры в удачу среди рабочих: “Есть какая-то доля безнадежности в ситуации, когда человек знает, что его везение или невезение почти им не контролируется и зависит только от счастливого случая”. (Курсив мой — Р. М.) В той мере, в

какой рабочему приходится подстраиваться под иной раз непредсказуемые решения менеджеров, его начинают терзать тревоги и страх потерять работу; и это еще одна “благодатная почва” для веры в участь, судьбу и случай. Было бы полезно выяснить, ослабевают ли эти верования, когда организации рабочих редуцируют вероятность ускользания их профессиональной судьбы из их рук.

обезоруживающее выражение скромности. Говорить, что тебе просто улыбнулась удача, не разглагольствуя о том, что ты совершенно заслуживаешь своей счастливой доли, — нечто бесконечно далекое от всякого подобия самодовольства. С социологической точки зрения, доктрина удачи, выдвигаемая преуспевшими, выполняет двойную функцию: она объясняет частое расхождение между заслугами и вознаграждениями и в то же время делает неприкосновенной для критики социальную структуру, допускающую частое проявление этого расхождения. Ведь если успех прежде всего дело случая, если он заложен в слепой природе вещей, если он “дышет, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит”26, то, разумеется, он не подчиняется никакому контролю и будет проявлять себя в одной и той же степени, какова бы ни была социальная структура.

Для не достигших успеха и особенно для тех из них, чьи заслуги и усилия не были достаточно вознаграждены, доктрина удачи обслуживает психологическую функцию сохранения самоуважения перед лицом неудачи. Она может также влечь за собой и дисфункцию: обуздание мотивации к продолжению усилий27. С социологической точки зрения, как предположил Бакке28, эта доктрина может отражать непонимание того, как работает социальная и экономическая система, и может быть дисфункциональной в той мере, в какой уничтожает основания бороться за структурные изменения в направлении более справедливых возможностей и вознаграждений.

Эта ориентация на шанс и риск, обостренная напряжением, связанным с крушением надежд, возможно, поможет объяснить повышенный интерес к азартным играм — институционально запрещенной или, в лучшем случае, допускаемой, но никак не предпочтительной и не предписываемой форме деятельности, — который свойствен некоторым социальным стратам29.

У тех, кто не применяет к колоссальной пропасти между заслугами, усилиями и вознаграждением доктрину удачи, может сформироваться индивидуалистическая и циничная установка по отношению к социальной структуре, ярче всего выраженная в культурном стереотипе: “Ценно не то, что ты знаешь, а то, кого ты знаешь”.

В таких обществах, как наше, культура, чрезмерно акцентирующая денежный успех для всех, и социальная структура, слишком ограничивающая практическое обращение к одобренным средствам для большинства, создают тяготение к инновативным практикам, расходящимся с институциональными нормами. Однако эта форма приспособления предполагает, что индивиды не были как следует социализированы, что и позволяет им отбрасывать институциональные средства, сохраняя при этом стремление к успеху. Тех же, кто полностью интернализировал институциональные ценности, аналогичная ситуация, скорее всего, приводит к альтернативной реакции, когда цель отбрасывается, а конформность к нравам сохраняется. На этом типе реакции следует остановиться более подробно.

III. РИТУАЛИЗМ

26Иоан. 3, 8. — Прим. перев.

27В предельном случае она может подталкивать к отказу от притязаний и рутинизации деятельности (III тип приспособления) или к фаталистической пассивности (IV тип), на которых мы далее подробно остановимся.

28Ср.: Bakke, op. cit., р. 14, где высказывается предположение, что “рабочий знает о процессах, которые приводят его к успеху или лишают всякого шанса на успех, меньше, чем бизнесмены и профессионалы. А следовательно, есть еще много других точек, в которых события кажутся происходящими по воле благоприятного или неблагоприятного случая”.

29Ср.: R. A. Warner, New Haven Negroes; и Harold F. Gosnell, Negro Politicians (Chicago, 1935), р. 123-125. Оба автора в этой связи упоминают о большом интересе малообеспеченных негров к “участию в нелегальных лотереях”.

Ритуалистический тип приспособления легко поддается определению. Он предполагает отвержение или понижение завышенных культурных целей великого денежного успеха и быстрой социальной мобильности до той точки, когда эти устремления могут быть удовлетворены. Но хотя индивид отвергает культурное обязательство пытаться “обогнать весь мир”, хотя он ужимает горизонты своих устремлений, он продолжает при этом едва ли не с маниакальной навязчивостью соблюдать институциональные нормы.

В вопросе о том, на самом деле ли это девиантное поведение, есть нечто от терминологической софистики. Поскольку приспособление здесь, в конечном счете, является внутренним решением, а внешнее поведение хотя и не предпочтительно с точки зрения культуры, но все-таки институционально дозволено, в ритуализме обычно не усматривают социальной проблемы. Близкие индивидов, выбравших этот путь приспособления, могут судить о них в рамках господствующих культурных приоритетов, “сочувствовать им” и, как было в одном случае, переживать, что “дружище Джоунси явно погряз в рутине”. Описываем ли мы такое поведение как девиантное или нет, оно явно представляет собой отступление от той культурной модели, в которой людей обязывают активно стремиться — желательно, пользуясь для этого институционализированными процедурами — к продвижению вперед и вверх в социальной иерархии.

Следует ожидать, что этот тип приспособления будет довольно часто происходить в обществе, где социальный статус человека во многом зависит от его достижений. Ибо, как часто отмечалось30, непрерывная конкурентная борьба порождает у людей острую тревогу за свой статус. Один из способов смягчения этой тревоги — постоянное снижение человеком уровня своих притязаний. Страх порождает бездействие, или, точнее говоря, рутинизированное действие31.

Синдром социального ритуалиста известен и поучителен. Его скрытая жизненная философия находит выражение в ряде культурных стереотипов: “я стараюсь не выделяться”, “я соблюдаю осторожность”, “я довольствуюсь тем, что у меня есть”, “не стремись высоко — и не будешь разочарован”. Сквозной нитью через все эти установки проходит мысль, что высокие амбиции открывают дорогу разочарованию и опасности, тогда как скромные приносят удовлетворение и уверенность. Это ответ на ситуацию, которая выглядит угрожающей и возбуждает недоверие. Такая установка неявно присутствует среди рабочих, тщательно следящих за соответствием своей производительности труда установленной норме выработки; такое поведение свойственно промышленной организации, в которой рабочие имеют повод опасаться, что если их производительность труда будет то возрастать, то падать, управляющие “поставят их на заметку” и “что-нибудь случится”32. Так ведут себя и напуганный увольнением служащий, и бюрократ, ревностно соблюдающий нормы в кассовом отделе частного банка или в дирекции государственного предприятия33. Короче говоря, это форма приспособления, состоящая в том, что индивид пытается в частном порядке уйти от тех опасностей и фрустраций, которые кажутся ему неотъемлемым компонентом конкуренции за основные

30См., например: H. S. Sullivan, Modern Conceptions of Psychiatry // Psychiatry, 1940, Vol. 3, p. 111112; Margaret Mead, And Keep Your Powder Dry (New York, 1942), Chapter VII; Merton, Fiske, Curtis,

Mass Persuasion, p. 59-60.

31См.: P. Janet, The Fear of Action // Journal of Abnormal Psychology, 1921, Vol. 16, p. 150-160, а

также блистательное обсуждение вопроса, имеющее прямое отношение к рассматриваемому здесь типу приспособления, в: F. L. Wells, Social Maladjustments: Adaptive Regression // Op. cit.

32F. J. Roethlisberger, W. J. Dickson, Management and the Worker, Chapter 18, а также р. 531 и далее;

в более общем плане см. проницательные, как всегда, замечания Гилберта Мэррея, op. cit., 138-39.

33См. три следующие главы.

культурные блага, отказываясь от этих целей и тем больше привязываясь к безопасным рутинам и институциональным нормам.

Если от американцев низшего класса в ответ на фрустрации, вызываемые преобладающим акцентом на большие культурные цели и фактом малых социальных возможностей, следует ожидать второго типа приспособления (“инновации”), то от американцев низшего среднего класса следует ожидать большого представительства среди тех, кто прибегает к третьему типу приспособления, “ритуализму”. Ибо именно в низшем среднем классе родители обычно оказывают на детей непрерывное давление, дабы те строго следовали моральным наказам общества, тогда как вероятность того, что их социальное восхождение будет успешным, ниже, чем в высшем среднем классе. Строгое дисциплинарное принуждение к подчинению нравам снижает вероятность второго типа приспособления и повышает вероятность третьего. Суровое воспитание нагружает многих тяжелым бременем тревожности. Таким образом, образцы социализации низшего среднего класса способствуют появлению самóй структуры характера, наиболее предрасположенной к ритуализму34. А потому именно в этом социальном слое будет чаще всего встречаться третья форма приспособления35.

Индивиды, оказываясь вовлеченными в эти противоречия, могут переходить и действительно переходят от одного типа приспособления к другому. Так, легко можно представить ритуалистов, педантично следующих институциональным правилам, которые настолько пропитаются этими нормами, что станут бюрократическими виртуозами; их сверхконформность будет реакцией на чувство вины, порождаемое в них их прежним неподчинением правилам (т. е. вторым типом приспособления). А случающийся иногда переход от ритуализма к драматическим формам незаконного приспособления хорошо задокументирован в психиатрических историях болезни и часто становится темой проницательной художественной литературы. За вспышками демонстративного неповиновения следуют продолжительные периоды сверхуступчивости36. Но хотя психодинамические механизмы этого типа приспособления были довольно четко выявлены и связаны с образцами воспитания и социализации в семье, требуется еще много социологических исследований, чтобы объяснить, почему эти образцы встречаются в некоторых социальных стратах и группах предположительно чаще, чем в других. Наши рассуждения всего лишь дают одну из возможных аналитических схем для социологического исследования этой проблемы.

IV. БЕГСТВО

34См., например: Allison Davis, John Dollard, Children of Bondage (Washington, 1940), Chapter 12

(“Child Training and Class”); M. C. Erickson, Child-rearing and Social Status // American Journal of Sociology, 1946, Vol. 53, p. 190-192; Allison Davis, R. J. Havighurst, Social Class and Color Differences in Child-rearing // American Sociological Review, 1946, Vol. 11, p. 698-710.

35Эта гипотеза еще ждет эмпирической проверки. Из исследований, имеющих определенное, хотя и ограниченное отношение к этой теме, можно выделить: R. Gould, Some Sociological Determinants of Goal Strivings // Journal of Social Psychology, 1941, Vol. 13, p. 461-473; L. Festinger, Wish, Expectation and Group Standards as Factors Influencing Level of Aspiration // Journal of Abnormal and Social Psychology, 1942, Vol. 37, p. 184-200. Обзор исследований см.: Kurt Levin et al., Level of Aspiration // J. McV. Hunt (ed.), Personality and the Behavior Disorders (New York, 1944), Vol. I, Chap. 10.

36Этот процесс впечатляюще изображен в романе Элинор Кларк: Eleanor Clark, The Bitter Box (New York, 1946). Можно сослаться и на исследование Эриха Фромма, не принимая, правда, при этом его понятия “спонтанности” и “свойственной человеку тенденции к саморазвитию”: Erich

Fromm, Escape from Freedom (New York, 1941), р. 185-206 (рус. пер.: Э. Фромм. Бегство от свободы // Э. Фромм. Бегство от свободы; Человек для себя. Минск, 1997, с. 230-256.

Если первый тип приспособления (конформность) проявляется чаще всего, то четвертый тип приспособления (отвержение культурных целей и институциональных средств) встречается, вероятно, наиболее редко. Люди, которые приспособились (или неадекватно приспособились) таким способом, строго говоря, находятся в обществе, но при этому ему не принадлежат. В социологическом смысле, они поистине являются в нем чужими. Поскольку они не разделяют общую структуру ценностей, их можно отнести к числу членов общества (в отличие от населения) чисто фиктивно.

Под эту категорию подпадают некоторые виды приспособительной активности психотиков, аутистов, париев, бездомных, лиц без определенного рода занятий, праздношатающихся, бродяг, хронических алкоголиков и наркоманов37. Они отвергли предписанные культурой цели, а их поведение не согласуется с институциональными нормами. Это не значит, что источником их способа приспособления не была в некоторых случаях сама социальная структура, которую они отвергли, равно как не означает и того, что само их существование рядом не представляет проблемы для членов общества.

Этот способ приспособления, учитывая его социально-структурные источники, должен становиться наиболее вероятным в том случае, когда индивид глубоко усвоил и культурные цели, и институциональные практики, вложил в них свои чувства, наделил их высокой ценностью, но доступные институциональные пути не принесли ему успеха. В результате возникает двойной конфликт: усвоенное моральное обязательство применять только институциональные средства вступает в конфликт с внешними давлениями, побуждающими прибегнуть к противозаконным средствам (позволяющим достичь цели), и индивид оказывается отрезанным от средств, которые одновременно и законны, и эффективны. Конкурентный порядок остается, а разочарованный и потерявший всякую надежду индивид, неспособный с ним справиться, “выбывает из борьбы”. Пораженческие настроения, пассивность и смирение находят выражение в механизмах бегства, которые в конечном счете приводят индивида к “бегству” от требований общества. Стало быть, это такое средство, которое рождается из постоянных неудач в стремлении приблизиться к цели законными средствами и из неспособности прибегнуть к незаконным способам в силу интернализированных запретов; этот процесс происходит, пока высшая ценность цели-успеха еще не отвергнута. Конфликт разрешается устранением обоих досаждающих элементов: и целей, и средств. Бегство завершено, конфликт устранен, индивид выключен из общества.

В публичной и церемониальной жизни этот тип отклоняющегося поведения осуждается консервативными представителями общества наиболее сурово. В отличие от конформиста, который продолжает вращать колеса общества, “беглец” является непроизводительным балластом. В отличие от инноватора, который по крайней мере “ловок” и активно стремится к цели, “беглец” не видит никакой ценности в стремлении к успеху, столь высоко превозносимому культурой. В отличие от ритуалиста, который по крайней мере подчиняется установленным нормам, “беглецу” нет почти никакого дела до институциональных практик.

Да и само общество не принимает с легким сердцем отречение от его ценностей. Поступить так значило бы поставить эти ценности под сомнение. Тех, кто отверг стремление к успеху, общество, настаивающее на том, чтобы все его члены ориентировались на это стремление, безжалостно преследует, не оставляя их в покое даже

37 Конечно, это эллиптическое утверждение. Эти индивиды могут сохранять ориентацию на ценности своих группировок в рамках более широкого общества, а иногда и на ценности самого конвенционального общества. Иначе говоря, они могут переходить к другим формам приспособления. Однако бегство у них всегда можно легко обнаружить. Например, описание Нельсом Андерсоном поведения и установок бродяги можно легко перевести в термины нашей аналитической схемы. См.: Nels Anderson, The Hobo (Chicago, 1923), р. 93-98 и везде.

в облюбованных ими укрытиях. Так, в самом сердце чикагской Хобогемии книжные прилавки ломятся от продукции, призванной оживить их мертвые устремления.

“Книжная лавка Золотого Берега ютится в полуподвале старого жилого дома, возведенного некогда вдали от улицы и теперь зажатого между двумя деловыми кварталами. Все пространство перед ней заполнено лотками, забастовочными плакатами и постерами.

Эти постеры рекламируют книги, которые должны привлечь внимание неудачников. Один из них гласит: «...Тысячи людей ежедневно проходят мимо этого места, но большинство из них так и не достигли финансового успеха. Не более двух шагов отделяет их от оборванцев. Вместо этого, им следовало бы действовать более смело и решительно, ”преуспеть в игре”, пока старость не настигла их и не выбросила за борт. Если хочешь избежать этой печальной участи, участи подавляющего большинства людей, заходи и купи книжку “Закон финансового успеха”. Она вложит несколько новых идей в твою голову и выведет тебя на прямую дорогу к успеху. Всего 35 центов».

У этих лотков всегда толпятся люди. Но книги покупают редко. Цена успеха — даже тридцать пять центов — слишком высока для бродяги.”38

Но если в реальной жизни такого девианта осуждают, то в жизни вымышленной он может становиться источником удовольствия. В частности, Кардинер разработал идею о том, что такого рода персонажи в современном фольклоре и популярной культуре поддерживают “крепкий моральный дух и самоуважение, предлагая зрелище человека, отвергающего текущие идеалы и выражающего презрение к ним”. Прототипом такого героя в кино является, конечно, “никчемный человек” Чарли Чаплина.

“Он г-н Никто и прекрасно сознает всю свою незначительность. Он неизменно становится посмешищем для сумасшедшего и приводящего в недоумение мира, в котором ему нет места и из которого он постоянно бежит в умиротворенное ничегонеделание. Он свободен от конфликта, потому что отказался от поиска безопасности и престижа и смирился с отсутствием всякой претензии на достоинство или почести. [Точный характерологический портрет четвертого типа приспособления.] Он всегда оказывается вовлечен в мир случайно. Там он сталкивается со злом и агрессией против слабых и беспомощных, и у него нет сил с этим бороться. Тем не менее всегда, вопреки самому себе, он становится защитником обиженных и угнетенных, однако не в силу каких-то великих организаторских способностей, а благодаря своей простой и дерзкой находчивости, с помощью которой он выискивает слабые стороны обидчика. Он всегда остается скромным, бедным и одиноким, но в то же время презрительно относящимся к этому непостижимому миру и его ценностям. Следовательно, он представляет собой типичного героя нашего времени, раздираемого дилеммой: быть раздавленным в борьбе за достижение социально одобренных целей успеха и власти (он достигает их лишь однажды, в “Золотой лихорадке”) либо покорно отдаться безысходности и уйти от них.

Никчемный человек Чаплина дает великое утешение тем, как он радуется своей способности перехитрить ополчившиеся против него злые силы, когда ему это понадобится; он доставляет каждому человеку приятное чувство, что окончательный уход от социальных целей в одиночество — акт выбора, а не симптом поражения. Микки Маус

— это продолжение чаплинской саги”39.

38H. W. Zorbaugh, The Gold Coast and the Slum (Chicago, 1929), р. 108.

39Abram Kardiner, The Psychological Frontiers of Society (New York, 1945), р. 369-70. (Курсив добавлен мной — Р. М.)

Четвертая форма приспособления свойственна, стало быть, социально обделенным людям, которые — несмотря на то, что не получили ни одного из вознаграждений, предлагаемых обществом, — в то же время почти лишены фрустраций, сопутствующих продолжающимся поискам этих вознаграждений. Более того, это скорее приватизированный, нежели коллективный способ приспособления. Хотя люди, проявляющие девиантное поведение этого типа, могут тяготеть к центрам, где они будут вступать в контакт с другими девиантами, и даже доходить до участия в субкультуре этих девиантных групп, их адаптации являются преимущественно частными и обособленными, а не объединенными под эгидой нового культурного кода. Осталось рассмотреть тип коллективного приспособления.

V. МЯТЕЖ

Этот тип приспособления выводит людей за пределы окружающей их социальной структуры и побуждает их представить и попытаться воплотить в реальность новую, в значительной степени модифицированную социальную структуру. Это предполагает отчуждение от господствующих целей и стандартов. Их начинают считать чисто произвольными; а произвольное — не то, что может требовать приверженности и обладать легитимностью, ибо оно могло бы быть и другим. В нашем обществе организованные бунтарские течения явно нацелены на введение такой социальной структуры, в которой культурные стандарты успеха были бы сильно модифицированы и обеспечивалось большее соответствие между достоинствами, усилиями и вознаграждениями.

Однако прежде чем обратиться к “мятежу” как типу приспособления, мы должны отграничить его от внешне похожего, но по существу другого типа — ressentiment’а. Это понятие, введенное в качестве специального термина Ницше, было принято и социологически разработано Максом Шелером40. Это сложное чувство содержит три взаимосвязанных элемента: во-первых, смутное чувство ненависти, зависти и враждебности; во-вторых, ощущение собственного бессилия активно выразить эти чувства против лица или социального слоя, которые их возбуждают; и, в-третьих, постоянно возвращающееся переживание этой немощной враждебности41. Решающее отличие ressentiment’а от мятежа состоит в том, что первый не предполагает подлинного изменения в ценностях. Ressentiment заключает в себе образец притворного пренебрежения к недоступному, утверждающий единственно то, что желаемые, но недостижимые цели на самом деле не представляют собой сколь-нибудь важных ценностей: в конце концов, лиса в винограднике не говорит, что она отказывается от

40Max Scheler, L’homme du ressentiment (Paris, n.d.). Этот очерк впервые увидел свет в 1912 году; его переработанный и дополненный вариант вошел в Abhandlungen und Aufsaetze Шелера, а впоследствии появился в его Vom Umsturz der Werte (1919). Французский перевод был выполнен с последнего текста. Этот очерк оказал значительное влияние на разные интеллектуальные круги. Превосходное и сбалансированное обсуждение шелеровского очерка, в котором отмечаются некоторая его ограниченность и предвзятость, ряд его аспектов, предвосхитивших концепции нацизма, его антидемократическая ориентация и, вместе с тем, его порою блестящая проницательность, см. в статье: V. J. McGill, Scheler’s Theory of Sympathy and Love // Philosophy and Phenomenological Research, 1942, Vol. 2, p. 273-291. Еще один критический обзор, в котором справедливо подвергается критике идея Шелера о том, что социальная структура играет только второстепенную роль в детерминации ressentiment’а, см. в книге: Svend Ranulf, Moral Indignation and Middle-Class Psychology: A Sociological Study (Copenhagen, 1938), р. 199-204.

41См.: Scheler, op. cit., р. 55-56. В английском языке нет слова, которое бы полностью передавало весь комплекс смысловых элементов, содержащихся в слове ressentiment; его ближайшим аналогом в немецком языке будет, видимо, слово Groll.