Часть II. Современные теории национализма

стороны, нация — это единое пространство, создаваемое благодаря экономическим связям в рамках «национального» (су­ществующего в рамках государства) рынка, сети железных до­рог, скорому и хорошо отлаженному почтовому сообщению, ежедневной циркуляции газет и т. д. До тех пор пока подобная коммуникационная сеть не сложилась, нации нет. Даже будучи формально объединены под одной политической крышей, от­дельные части территории государства живут отдельной друг от друга жизнью. Жители той или иной деревни связаны более или менее осязаемыми узами в лучшем случае с жителями сосед­них деревень их провинции. О том, что происходит в других провинциях, они имеют самые смутные представления. Их са­мосознание может быть описано в региональных (тверичи, нов­городцы, гасконцы, бургундцы) или конфессиональных (право­славные, католики, гугеноты) терминах — национальным оно не является. Национальное сознание сформируется только тог­да, когда коммуникация между индивидами, населяющими стра­ну, достигнет известной степени интенсивности, что опять-таки невозможно без развитой и эффективной системы транспорта и связи. Если в XVIII в. сведения о революционных событиях, по­трясавших столицы европейских государств, доходили до пери­ферии с опозданием в несколько недель¹, то ко второй полови­не XIX в. общенациональные газеты делали информацию обо всем, что достойно внимания граждан государства, доступной в течение одного дня.

Здесь «технический» аспект перетекает в то, что мы назва­ли «гуманитарной» стороной дела. В рамках системы социаль­ной коммуникации, складывающейся в рамках «национального государства», создается специфический контекст, понятный «своим» и непонятный «чужим». Приезжий, даже владеющий языком страны (скажем, поляк, приехавший из Томска в Варша­ву, или канадский украинец, решивший посетить Черновцы), дол-

¹ Schulze H. Staat und Nation in der europaeischen Geschichte. Muenchen: Beck, 1994. S. 158.

roe время будет чувствовать себя чужим и восприниматься как чужой именно потому, что не знаком с тем символическим уни­версумом, который кажется само собой разумеющимся вся­кому, кто в этой стране родился и вырос.

У самого К. Дойча систематического развития этих идей, к сожалению, не просматривается. Его работы довольно сум­бурно написаны и не всегда отвечают критериям логической строгости. Так, перечисляя моменты, служащие критериями ин­тенсивности коммуникации, он выделяет уплату налогов цент­ральному правительству, соотношение долей горожан и сель­чан в структуре населения, чтение национальной газеты, полу­чение и отправление писем (для того чтобы можно было говорить о нации, это должно происходить не реже одного раза в неде­лю), посещение начальной школы в течение четырех лет, уро­вень грамотности и др. «Список удивительно непоследовате­лен, — справедливо замечает В. Коротеева, — если чтение га­зет и отправка и получение писем действительно являются измерителем коммуникации, то жизнь в городе или уровень об­разования — лишь некоторой предпосылкой увеличения интен­сивности общения»¹. Другая серьезная претензия к построени­ям К. Дойча — в недоказуемости его основного допущения, согласно которому, чем интенсивнее социальная коммуникация, тем прочнее национальная солидарность. Наконец, равным об­разом бездоказательным остается и постулат, что интенсифи­кация коммуникации ведет к национализму. Как отмечает, ана­лизируя концепцию К. Дойча, Энтони Гидденс, развитие внут­ренней коммуникации внутри государств действительно ведет к формированию общей моральной и политической идентичности. Но совершенно неочевидно, что такое развитие должно влечь за собой появление именно националистических чувств. Во-пер­вых, «не существует необходимой связи между интенсифика­цией коммуникации и консолидацией государства». Во-вторых,

¹ Коротеева В. Теории национализма в зарубежных социальных на­уках. М.: РГГУ, 1999. С.28.

68

69