tom_1

большее распространение и стабильность, мы создали некоторые внутриполитические институты, особенно для того, чтобы защищать свободу граждан".[105]

В своих мемуарах Наполеон, уже находясь в ссылке на острове Св. Елены, писал о себе как о "настоящем посреднике между старым и новым порядком" и неоднократно возвращался к целям и деталям своего проекта. В частности, он утверждал, что "европейская ассоциация" должна была принести процветание и счастье континенту. В эту ассоциацию включались все европейские страны, кроме Великобритании. Относительно России утверждалось: "Сначала мне надо было победить Москву, потому что Россия была краеугольным камнем создаваемой системы". Победоносное завершение похода против России должно было стать концом всех военных мероприятий и вооруженных действий. После этого, уверял бывший император, он занялся бы организацией европейской системы, напоминавшей некий священный союз. Таким образом, территория нашей страны включалась в создаваемую европейскую империю. Во всей Европе следовало установить единую систему с едиными принципами: "европейский кодекс, европейский кассационный суд, разрешающий все ошибки". Должна была появиться единая европейская валюта, не говоря уже о единой системе мер и весов и едином законодательстве. Говоря современным языком, предполагалось создание своего рода единого правового и экономического пространства.

Наполеон предлагал также образовать Европейскую Академию наук и ввести в

Европе систему "призов", то есть грантов, для поддержки важных научных изысканий. Европа должна была стать "одной семьей и одним народом": "Европа действительно превратилась бы в единый народ, и в своих путешествиях каждый человек находился бы на своей великой общей Родине". В общем, предполагалось свободное передвижение людей и товаров, что означало бы начало реальной интеграции европейских государств. Бонапарт утверждал, однако, что одной из его "великих идей было слияние и концентрация всех народов, которые географически принадлежат к одной нации, но вследствие революции и по политическим причинам были раздроблены. В Европе насчитывается более 30 миллионов французов, 15 миллионов итальянцев, 30 миллионов немцев. Из каждого из этих народов я хотел образовать единственную и единую нацию … Тогда можно было бы подумать о том, чтобы создать для семьи европейских народов организацию типа американского конгресса".[106] Здесь содержится довольно оригинальная мысль о том, что для европейской федерации необходима национальная консолидация как некое предварительное условие. Следует также отметить, что Наполеон видел будущее Европы в парламентаризме, а не в тоталитарном режиме. Во главе объединенной Европы, построенной на конфедеративной основе, с единой армией, общим законодательством и денежной системой, должен был стоять, тем не менее, император.

Отношение Наполеона Бонапарта к Католической Церкви и лично к папе Римскому, безусловно, менялось в течение бурной жизни и деятельности императора. Сразу после прихода к власти Наполеон распорядился восстановить алтари, разрушенные революцией 1793 г. Он не только считал, что католицизм необходим ему как средство правления, но и был, до известной степени, верующим человеком. В 1801 г. был заключен первый Конкордат Франции с Католической Церковью. Наполеон, пусть лишь на ограниченный срок, получил право назначать епископов во Франции (в случае появления вакансий, на освободившиеся места). В 1804 г. император вынудил папу Пия VII участвовать в своей торжественной коронации в парижском соборе Нотр-Дам. Наполеон принял от Папы помазание, однако не дал ему короновать себя. Титул императора означал, что Франция претендует на главенствующее положение среди европейских государств, а благословение Католической Церкви придавало коронации определенную степень законности (хотя Папу и доставили в Париж против его воли, специально для этой церемонии).

После заключения мира в Тильзите (1807) глава французского государства замыслил аннексию папской столицы. Как только первые военные успехи во время кампании 1808 г. подтвердили, что ему сопутствует удача, Наполеон решил (находясь в Шенбрунне)

51

присоединить владения Папы к французской империи. Пий VII тогда издал буллу о предании анафеме всех тех, кто окажется виновным в осуществлении подобного насилия. Наполеон, который был непосредственной целью данной буллы, ответил тем, что похитил Папу Римского, которого привезли в июле 1809 г. в Савону. Все это сильно напоминало злополучное средневековое «авиньонское пленение пап». Позднее император захотел иметь понтифика «под рукой». В 1812 г., готовясь в Дрездене к русской кампании, Наполеон приказал перевезти Пия VII в Фонтенбло. После тяжелейшей поездки Папа Римский 19 июня 1812 г. прибыл в императорский дворец в предсмертном состоянии, однако со временем сумел выздороветь и прийти в себя. Неволя Пия VII в Фонтенбло продолжалась до 21 января 1814 г.

Сам император сумел встретиться с Папой Римским только 19 января 1813 г., уже после злополучного бегства из России. Наполеон подчеркнуто вежливо обращался к Папе «Его Святейшество», «Святой Отец» и даже обнимал его, демонстрируя свое расположение. В свою очередь, Пий VII никогда, даже много позднее, не жаловался на плохое обращение с ним императора и при личном общении постоянно именовал Наполеона «Сын мой». После кратких переговоров 25 января 1813 г. в Фонтенбло был подписан новый Конкордат империи с Католической Церковью. Присутствовавший при сем событии Луи-Жозеф Маршан, самый верный камердинер Наполеона, в своих мемуарах утверждает: «Не случись перемены в судьбе императора, он бы следовал своему намерению обеспечить Папу Римского огромной духовной властью в самом центре столицы Франции, которая в дальнейшем стала бы резиденцией Его Святейшества. Таким образом, Париж стал бы центром религиозного и политического мира, а император стал бы работать над тем, чтобы добиться объединения Италии». Сам Наполеон сказал однажды графу де Нарбону: «Если я попридержу Рим для моего сына, то отдам Нотр-Дам Папе Римскому. Тогда Париж столь высоко возвысится в обожании человечества, что его собор станет центром обожания католического мира».[107] Кстати, и похоронен Наполеон на острове Св. Елены был по католическому обряду: около гроба на алтаре горели свечи, на сам гроб было положено распятие, рядом стояли освященная вода и кропильница, а отец Виньяли беспрестанно молился о душе усопшего.

В 1809 году знаменитый критик планов Наполеона австриец Меттерних так изобразил картину Европы "по-наполеоновски": "Европа, охваченная общей реформой. Центральное, обладающее чрезмерной властью правительство оказывает давление на слабых подданных, озабоченных только тем, чтобы влачить жалкое существование, скованное цепями. Испания покорена, Оттоманская Порта выдворена за Босфор, границы Великой Империи простираются от Балтики до Черного моря…" Выдающийся французский дипломат Талейран, в свою очередь, писал: «Наполеон был первый и единственный, кто мог дать Европе то настоящее равновесие, которое она тщетно ищет в течение нескольких веков … Для этого надо было лишь: 1) способствовать объединению Италии, переведя в нее Баварский царствующий дом; 2) разделить Германию между Австрией, которая расширилась бы до устьев Дуная, и Бранденбургской династией, владения которой следовало увеличить; 3) восстановить Польшу, передав ее Саксонскому дому. Обеспечив подлинное равновесие, Наполеон мог бы дать европейским народам такую организацию, которая соответствовала бы истинным нравственным законам … Наполеон мог бы все это совершить, но не совершил».[108]

Однако не приходится сомневаться, что французский император мечтал о федеративной и парламентской организации Европы, что резко отличает его планы от позднейших проектов лидеров германского Третьего рейха. В начале ХIХ века находились многочисленные поклонники Наполеона в соседних странах, в том числе и в Германии. Так, немецкий историк Н. Фогт писал в 1806 году, что Наполеон и его главный противник Александр 1 могли бы заключить союз друг с другом и взять на себя ту роль, на которую в свое время претендовал Генрих IV. На первых порах Бонапартом восхищались даже Гегель и Гете. А немецкий юрист А. Цинзерлинг предложил в 1809

52

году создать политическую конфедерацию европейских государств, которые образовали бы некую форму союзного государства под единым монархическим управлением во главе с французским императором. Уже известный нам немецкий философ К. Х. Ф. Краузе планировал создать глобальную систему, движущей силой которой должен был стать Наполеон. Но звучали уже и другие мнения. Так, немецкий философ Г. Гердер еще в 1792 году говорил, что французы не могут рассматриваться как "избранный народ". А в начале ХIХ века О. Шлегель уже писал, что "Германия - это сердце Европы, нация молодая и могущественная, потому что именно она сохранила черты и особенности средневекового периода, когда рыцарство и крестовое движение создали истинный "европейский патриотизм". Объединение Германии должно было, по словам Шлегеля, стать прелюдией к "большой континентальной ассоциации", ибо «лишь немцам присуща эта национальная черта – воздавать божеские почести науке и искусству ради самих науки и искусства». [109]

Силовой вариант объединения Европы, предложенный германским националсоциализмом, опирался не только на опыт наполеоновских войн, но и на сильную националистическую традицию. Напомним, что именно Наполеон «разбудил» европейских националистов, которые после объединения Германии и Италии поставили себе новые, более «высокие» цели. А первыми националистами, пришедшими к власти в Европе, были итальянские фашисты. Бенито Муссолини (1883-1945), придя к власти в конце октября 1922 г., провозгласил свое движение "авангардом Европы". Хотя он и вырос в католической среде, но не спешил урегулировать отношения итальянского государства с Католической Церковью. Может быть, дело в том, что если мать Бенито была глубоко верующей провинциальной школьной учительницей, то отец – кузнецом, ярым анархистом и безбожником. Даже предложенное матерью имя Бенедетто (итал. «благословенный») отец при крещении переделал в Бенито – в честь известного тогда в Италии мексиканского либерала Бенито Хуареса. Следует напомнить также, что после объединения Италии в 1870 г. папы лишились светской власти. Только в конце 20-х годов ХХ в. Муссолини пошел на переговоры с папой и помог-таки возродить церковное государство, пусть и небольшое по размерам. В 1929 г. были подписаны Латеранские соглашения, в силу которых было создано и получило международное признание Государство Град Ватикан (обладающее всеми правами и институтами суверенного государства). 7 июня 1929 г. папа Пий XI провозгласил Конституцию Государства Града Ватикан.[110]

Итальянский фашизм позволял некоторую долю европеизма. Итальянская делегация даже посещала панъевропейские конгрессы. А в 1932 году Международный конгресс европейской культуры был проведен именно в Риме. В нем приняли участие фашисты и националисты из самых разных европейских стран. Германию, в частности, представляли Геринг, Розенберг и Шахт. Однако фашистский европеизм был более пропагандистской уловкой, чем политической практикой - итальянские фашисты никогда не стремились завоевать (и тем самым – объединить) всю Европу. У них просто не было для этого достаточно сил. Поэтому Муссолини в 1927 г. достаточно осторожно заявлял: «в Европе имеются те, кто поднимается, и те, кто опускается. Среди тех, кто поднимается до европейского горизонта, – итальянцы». Дуче в душе надеялся на то, что фашистская идеология распространится по всей Европе, и все политические дороги снова будут вести Рим. Даже в 1944 г. Муссолини еще видит себя в любимой роли Наполеона и сравнивает себя с ним: «Когда Наполеон закончил свою карьеру … двадцать лет его эпической борьбы подверглись ругани и проклятиям … Двадцать лет Наполеона представляют собой больше чем историческое явление, это факт, теперь неотделимый от французского национального сознания. Возможно, что-то подобное произойдет в Италии. Десятилетие между Примирением и окончанием войны в Испании, десятилетие, которое подняло Италию на уровень великих империй, десятилетие фашизма, который позволил каждому

53

человеку нашей расы в любой точке мира высоко держать голову и гордо называть себя итальянцем».[111]

Муссолини вовсе не бездействовал – он щедрой рукой бросал в Европу «семена фашизма», дабы «итальянское слово» приобрело «международное звучание». Дуче искренне гордился тем, что фашизм поднимал голову в Германии, Англии и во Франции. Он даже предпринял скромные попытки объединить фашистов на европейской основе. В частности, один из ближайших соратников дуче, Гравелли, основал журнал «АнтиЕвропа» (так новая фашистская Европа объявляла войну старой либеральной). Гравелли заявлял, что фашисты «спешат дать реальное единство Европе» (естественно, «руководимой Римом»). Однако фашистский интернационализм продемонстрировал свою ограниченность, когда интересы Италии и Германии столкнулись в Австрии. Уже в декабре 1934 г. представители Германии отказались участвовать в международном фашистском конгрессе, организованном в швейцарском городке Монтре. Представители же Италии всячески подчеркивали в своих выступлениях на конгрессе, что они вовсе не стремятся к гегемонии в Европе.

Только война и первые существенные территориальные «приобретения» Гитлера позволили появиться на свет новому «еврофашизму». Многие, причем не только немцы и итальянцы, но и венгры, румыны, болгары, хорваты, словаки стали приветствовать рождение "новой Европы" под протекторатом Германии. Изначально немецкий националсоциализм был программой для «внутреннего пользования», только для Германии, пусть и

вшироком смысле слова (с присоединенными по периметру территориями и обширными колониями на Востоке Европы), но никак не для всего континента. Адольф Гитлер (1889-1945), действительно, не собирался включать в состав «третьего рейха» все без исключения европейские земли. Он вынужден был считаться со своими союзниками и, прежде всего, с Италией. Следует напомнить, что Гитлер вырос в провинциальной Австрии, в католической среде. Его родители, Алоис Гитлер и Клара Пёльцль, не смогли, однако, дать своему ребенку достойное образование. Адольф добровольцем ушел в германскую армию, стал капралом (ефрейтором) и был дважды награжден «Железным крестом» за храбрость. В печально знаменитом труде «Моя борьба» Гитлер довольно осторожен – он лишь критикует тех, кто призывает восстановить границы Германии до 1914 г.: «Границы 1914 г. никакого значения для будущего немецкой нации не имеют. Эти границы не обеспечивали в полной мере ни завоеваний прошлого, ни интересов будущего … Эти границы совершенно неудовлетворительны с военной точки зрения и абсолютно не дали бы того соотношения между нами и другими мировыми державами …, которое нам необходимо».[112] Далее фюрер говорит лишь о ‘Lebensraum” для немцев на Востоке Европы. Ни Испания, ни Финляндия, ни даже Венгрия, Болгария, Румыния, Хорватия и Словакия – не должны были, видимо, зависеть от Германии более, чем реально зависел Запад от США после Второй мировой войны.

Две основные цели фюрера формулировались следующим образом: во-первых, очистить германскую расу от евреев и цыган, а германскую жизнь от влияния иудеобольшевистского мышления, а во-вторых, завоевать для Германии жизненное пространство путем экспансии на европейский Восток. Национализм "крови и почвы" не принимал проектов Пан-Европы, которые Гитлер проклинал, считая их "дегенеративными жидовскими попытками" ввергнуть германский народ в расовое месиво. В частной беседе

в1941 году Гитлер заявил, что настоящей границей между Европой и Азией является та, что "отделяет Германский мир от Славянского". Долг германцев он видел в том, чтобы проложить эту границу по собственному желанию. Только Германская Европа - настоящая Европа, а славяне должны быть уничтожены или выброшены с тех земель, в которых нуждаются германцы. В отношении романских народов Гитлер не проявлял никакой заинтересованности, соглашаясь на будущий раздел Европы между двумя силами

– Пан-Германией и Пан-Италией. Посему он вовсе не заботился о южных европейских странах.

54

Однако первоначальные успехи Гитлера во Второй мировой войне объединили континентальную Европу, где многие люди начинали верить, что новая федеральная объединенная Европа может быть создана под гегемонией национал-социалистической Германии. Во время войны имя Европы чаще использовалось в нацистской пропаганде, чем в документах союзников. В 1936 году Гитлер в своей речи использовал выражение "европейский дом". Имелся в виду дом, в котором Германия должна поддерживать порядок. Захват к 1940 году большей части континента заставил Гитлера усилить европейскую пропаганду. Стали говорить не только о "Новом порядке в Европе", но и о необходимости создания континентального европейского общего рынка. Восхвалялись военные и экономические добродетели "европейской автаркии". Предлагалась организация "европейской семьи народов" в политический и экономический союз на германских условиях и при доминировании Германии. В частности, летом 1940 г. немецкий Рейхсбанк разработал план превращения рейхсмарки в общую валюту на всем пространстве оккупированной немцами Европы.[113] А в листовке, изданной в 1941 году в Дании, воспевался молодой и здоровый единый фронт различных народов континента против старой Британии. Там же содержался призыв отстоять свободу Европы. Лозунги об общей европейской экономике маскировали грубую германскую эксплуатацию ресурсов завоеванных Гитлером европейских стран.

Мотив борьбы народов Европы против большевизма был также довольно силен. Национал-социалисты призывали защитить европейскую культуру от угрозы с Востока. Кроме того, «населенные нерусскими народами территории» СССР, примыкающие на востоке к Великой Германии, рекомендовалось не просто оккупировать – они, по меткому выражению Розенберга, должны были «войти в тесные политические отношения с Рейхом». Здесь речь шла, прежде всего, о Прибалтике, где присутствие немцев было весьма ощутимо в течение ряда веков. Украинцы и белорусы к «нерусским народам», с точки зрения национал-социалистов, явно не относились. В мае 1941 г., незадолго до вторжения в СССР, хозяйственная организация «Ост» в своей директиве заявляла: «В будущем южная Россия должна повернуть свое лицо к Европе. Избытки производимого там продовольствия могут быть оплачены только в том случае, если юг России будет получать нужные ему промышленные товары из Германии, то есть из Европы». Как мы видим, Германия здесь прямо отождествляется с Европой, а «югом России» (и «южной Россией») именуется Украина. Гитлер всерьез рассчитывал завоевать европейскую Россию и создать немецкие поселения повсюду до Волги и Дона. Нацистское видение послевоенной Европы хорошо рисует нам известный английский историк А. Буллок в своей книге «Гитлер и Сталин: Жизнь и власть».[114]

Именно Германия в первой половине ХХ в. показала всем, что объединенная Европа – это не область утопий, когда подчинила себе на короткое время все геополитическое пространство от Атлантики до Волги. Границы 1942 г. дают представления не только о реальных очертаниях «Третьего рейха» в период максимального расширения, но и о дальнейших планах Гитлера. В частности, рейхкомиссариаты Остланд и Украина были вполне готовы к движению дальше на Восток. Следовало «только лишь» добить СССР и укрепить затем «Крепость Европу» против всего внешнего мира. Летом 1942 г., когда победа казалась такой близкой, фюрер любил порассуждать о том, «каких усилий стоило сплотить воедино запад, север, центр и восток Европы во имя образования великого содружества», и постоянно подчеркивал, что «сплочение Европы воедино произойдет отнюдь не в результате стремления множества государственных деятелей к единству, нет, оно будет осуществлено исключительно силой оружия». Гитлера беспокоило то прискорбное обстоятельство, что зримой границы между Европой и Азией все еще нет. Поэтому фюрер планировал по линии Архангельск-Астрахань прорыть канал (там, где нет подходящей реки, Волги, к примеру) и насыпать земляной вал, чтобы на веки вечные разделить два континента. Гитлер желал, «чтобы гигантский вал защищал … новый Восток от среднеазиатских полчищ» и определял собою «окончательную границу

55

Европы». Он, правда, временами сомневался, где ему провести эту «окончательную границу». Среди вариантов фигурировали и Уральские горы, и другие «подходящие» рубежи. Но Гитлер никогда не отказывался от своего «права» самому прочертить границу между Европой и Азией и неоднократно заявлял, что «Европа – это не географическое понятие».[115]

30 февраля 1942 года Гитлер произнес в Берлине следующие слова: "Теперь это не война, которую мы ведем только в интересах германского народа, но борьба за всю Европу и таким образом - за все цивилизованное человечество". Добровольцы шли умирать "за Германию и за Европу" - так нацистская пропаганда пыталась оправдать безграничное германское господство на континенте. Однако один их руководителей МИД гитлеровской Германии писал 22 сентября 1942 г.: «Следует избегать до поры до времени любой конкретизации целей нового порядка и существа новой организации Европы». В циркуляре министерства по оккупированным восточным территориям от 3 декабря 1942 г. также настоятельно рекомендуется избегать в официальных документах таких терминов, как «колониальная политика», «немецкие поселения» и «отчуждение земли». А секретная директива Геббельса от 15 февраля 1943 г., предназначенная рейхсляйтерам, гауляйтерам и гаупропагандаляйтерам, уже содержит упоминание о «проживающих вне Германии европейских народах, включая народы Восточной Европы». Видимо, после поражения под Сталинградом к «европейским народам» немцы стали причислять и восточных славян, до того считавшихся «недочеловеками». Кстати, в январе 1943 г. из эмиграции, по нью-йоркскому радио, к европейцам обратился великий немецкий писатель Томас Манн: « … Великий европейский идеал был искажен и извращен ужасным образом; он попал в руки нацизма, который десять лет назад завоевал Германию и сумел из-за нашей разобщенности подчинить себе весь континент. Это завоевание континента преподносится нацистами как объединение Европы … Из всей лжи Гитлера самая наглая

– ложь о Европе, извращение европейской идеи … Знайте, европейские радиослушатели … настоящая Европа будет создана вашими руками, с помощью свободных государств». [116]

В июне 1943 г. гауптман II отдела абвера Оберлендер в своей «научной» работе «Союз или эксплуатация» утверждал: «Маленькая Европа без освобожденных восточных территорий в борьбе больших жизненных пространств земли играет роль полуострова, политические потенции которого соответствуют возможностям Греции в рамках Римского мира. Освобожденные восточные территории еще не сделали выбор между принадлежностью к Европе или СССР. Обращение их к Европе и, как следствие этого, значительное усиление этого континента возможно лишь путем свободного выбора подданства освобожденными народами. Этот выбор можно назвать также доверием Германии. Война на Востоке не может быть выиграна чисто военными методами. Последние должны быть дополнены и поддержаны политическими мероприятиями». В соответствии с быстро меняющейся на фронтах ситуацией летом 1943 г. в недрах германского МИД даже появляется проект «Соединенных Штатов Европы». Однако борьба против СССР по-прежнему признается «важнейшей целью объединенной Европы». Посему предлагается распространить антикоминтерновский пакт «на всех членов европейского союза государств». В национал-социалистическом проекте «Европейской хартии» утверждается: « … ни один народ Европы, малый или большой, не в состоянии в одиночку должным образом защитить свою свободу, независимость и производительные силы. Это возможно лишь в рамках Европейского сообщества». «Соединенные Штаты Европы» на национал-социалистический манер означали, по сути, все ту же «унификацию» европейских стран при полном господстве Германии. План сей был недостаточно продуман и служил, скорее, идеологическим прикрытием истинных намерений гитлеровского режима.

Интересно отметить, что и многие противники Гитлера в Германии, в том числе - руководители заговора против него, Карл Фридрих Гёрделер (1884-1945) и Людвик Бек

56

(1880-1944), полагали, что «Европе необходима гарантированная защита от русской сверхдержавы», обеспечить которую могут лишь совместные усилия немцев и англичан. Гёрделер высказал свои мысли о европейской идее в секретных мемуарах в марте 1943 г.: «Объединение Европы на основе независимых европейских государств будет осуществляться поэтапно! Европейский экономический союз с постоянным экономическим советом будет создан немедленно. Политическое объединение будет не предшествовать экономическому, а последует за ним».[117] Спустя несколько месяцев он дополнил свой план, в котором предусматривалось также создание европейского министерства экономики, европейской армии, общеевропейского министерства иностранных дел. Видный немецкий геополитик Карл Хаусхофер (1869-1946), профессор Мюнхенского университета, в свое время оказавший сильное влияние на взгляды Гитлера и лично хорошо знакомый с фюрером, был при всем этом активным противником вторжения в СССР и ратовал за блок Германия-Россия-Япония. Он предсказывал, что германская армия потерпит поражение, «если попытается проглотить обширные земли России».[118] Так оно и случилось.

Итак, обе попытки объединить Европу «огнем и мечом» провалились. Однако они весьма способствовали распространению идеологии единой Европы. Уже после Наполеоновских войн концепт Европы стал пользоваться доверием в широких кругах общественности. Термин «Европа» стал использоваться и чаще, и продуктивнее. Теперь он был связан с определенными историческими интерпретациями и политическими идеалами. Сама идея Европы как чего-то целого стала и более распространенной, и более значимой. С другой стороны, национализм поднял голову и реальная интеграция Европы на протяжении всего XIX века (и даже первой половины века XX-го) оказалась практически невозможной. Националисты и фашисты тоже заигрывали с «европейской идеей», прикрывая свои узкокорыстные интересы. Но безумная попытка привить к националистической идеологии наднациональный концепт Европы окончилась полным крахом. Различные политические группировки в разное историческое по-своему интерпретировали концепт Европы, и каждая из них имела собственные представления о том, чем Европа была и чем она должна быть. Европейский проект Наполеона, безусловно, выигрывает при сопоставлении с национал-социалистическим. Однако им свойственны и некоторые общие черты: использование широкомасштабных военных действий для достижения европейского единства, недооценка силы сопротивления покоренных народов, геополитическая близорукость. При этом Наполеон постоянно «забывал» о существовании в Европе скандинавских стран, а Гитлер вполне игнорировал Южную Европу, отдавая ее на откуп итальянскому фашизму (а также испанским франкистам). Католическое воспитание в детстве получили и Наполеон, и Муссолини, и Гитлер. Но французский император, несмотря на весьма вольное обращение с Папой Римским, оставался католиком (и примерным семьянином) до конца жизни, в то время как фюреру милее оказалась языческая мистика. Все же Наполеон не стремился так жестко править Европой, как Гитлер, и даже всерьез говорил о европейской федерации. Основное же различие, на наш взгляд, состоит в том, что после провала первой попытки объединения Европы «огнем и мечом» в европейских странах возобладала национальная идея, а после провала второй – наднациональная.

Концепт «Соединенных Штатов Европы», активно разрабатываемый националсоциалистами в 1943 г., имел довольно долгую историю (особенно в сравнении с противостоявшим ему «дегенеративным», с точки зрения Гитлера, концептом «ПанЕвропы»). Впервые о Соединенных Штатах Европы заговорили во Франции в первой половине XIX в., почти сразу после Наполеоновских войн. К примеру, Эмиль Жирарден задавал европейцам справедливый вопрос: «Почему не могут быть созданы Соединенные Штаты Европы подобно тому, как существуют Соединенные Штаты Америки?». Упоминали СШЕ также Анри Фегерей, адвокат Венизер и многие другие.

57

Карло Каттанео, итальянский республиканец, историк, экономист, друг и соратник знаменитого Джузеппе Маццини, выделил четыре символа европейского единства: 1) единство власти – император; 2) единство законов – Римское право; 3) единство веры – Христианство; 4) единство языка – латынь. Он писал: «Принцип национальностей ведет к разрыву государств на Востоке Европы и к фрагментарной федерации свободных народов. Между этими народами возможна лишь единственная форма единства – федерация. Мы можем достичь мира только тогда, когда будем иметь Соединенные Штаты Европы». Сам Дж. Маццини (1805-1872) в 1829 г. утверждал: «По всей Европе какое-то веяние новой жизни будоражит умы и влечет их на неиспытанные дотоле пути … нет неизменной, вечной причины, чтобы между одним народом и другим встало непреодолимое различие нравов, страстей и интересов … Поэтому если движение умов обнаруживает теперь единый характер во всех странах Европы, … если мнение большинства постепенно восстает против национальной неприязни, разделения и изоляции, отделяющих одну нацию от другой, если, наконец, народы жаждут единства … - что нужды, если прихоть или корысть горстки людей и различие политических законов продолжает разъединять их? ... в Европе существует согласие потребностей, стремлений, единства мысли, общность духа, ведущего нации по одним путям к одинаковой цели, - словом, существует европейское движение».[119] Здесь Маццини развивает свою концепцию европейской культурно-исторической общности и призывает европейские народы объединяться, невзирая на волю своих правителей. Он и на практике попытался создать общеевропейскую революционную организацию.

В начале 30-х годов существовали отдельные национальные революционные тайные общества - «Молодая Италия», «Молодая Германия», «Молодая Швейцария», «Молодая Польша». «Молодую Италию» организовал сам Маццини в 1831 г. среди итальянских изгнанников во Франции и Швейцарии, но в 1833 г. речь шла уже и о 60 тысячах членах, рассыпанных по всей Италии. В феврале 1934 г. небольшой добровольческий отряд из итальянских, немецких и польских изгнанников под общим руководством Маццини и командованием бывшего наполеоновского генерала Раморино безуспешно попытался начать «всеитальянскую революцию». 11 февраля в Генуе молодой военный моряк и поэт Джузеппе Гарибальди, принятый в Марселе в «Молодую Италию», покинув корабль, пришел на площадь Сарцано, откуда должно было начаться нападение на казармы в целях поддержки экспедиции Маццини. Но он не встретил в условленном месте ни души и, чудом избежав ареста, пробрался за границу. Революция не удалась, однако в середине апреля того ж года в Берне представители «Молодой Италии», «Молодой Германии» и «Молодой Польши» приняли «Статут Молодой Европы» и «Акт братства», где утверждалось, что «Молодая Европа» представляет собой прообраз Европы будущего. В 1935 г. была организована также «Молодая Швейцария» - под прямым влиянием «Молодой Европы».

У Маццини идея единства Италии тесно переплеталась с идеалом единой Европы. Именно о дорогой его сердцу Италии написаны данные строки: «Она трижды пробуждалась, с тех пор как языческий Рим своим падением прервал развитие античной цивилизации и сделался колыбелью современной. Первый раз в Италии родился призыв, который заменил торжество материальной силы духовным единством. Во второй раз Италия озарила мир светом просвещения благодаря своему искусству и литературе. В третий раз она вычеркнет мощным перстом символ средневековья и заменит старое духовное единство единством социальным. Поэтому только в Риме – и об этом следует напомнить иностранцам – может в третий раз раздаться призыв к современному единству». Звучит, действительно, довольно современно - почти как призыв немедленно подписать знаменитые Римские договоры. Попутно подвергается критике Христианство под маркой «старого духовного единства», что так типично для нынешних социалдемократов, все еще тщетно взыскующих «единства социального».

58

В течение короткого времени в Берне издавался бюллетень «Молодая Европа», чуть дольше, два года (1835-1836) выходила газета «Молодая Швейцария» (с периодичностью дважды в неделю). Маццини в своих статьях и выступлениях резко противопоставлял свою революционную организацию как Священный Союз народов - Священному Союзу монархических правителей европейских стран: «Существует новая европейская ассоциация, созданная на широкой основе, соответствующей движению века, и учрежденная на развалинах старой карбонарии. Эта ассоциация представляет собой федерацию народов, основанную на принципе национальной независимости и свободе каждого во внутренних делах … Это – Священный Союз народов, и каждый народ, который сможет восстать первым, будет способствовать всеми средствами пропаганде реализации общего плана, определяющего деятельность ассоциации». Он говорил о создании «Молодой Европы»: «Это была … декларации демократии о том, что она живет настоящей, коллективной европейской жизнью». Однако «настоящая жизнь» европейской демократии скоро закончилась и деятельность всех «молодых» организаций была прекращена в результате преследований и репрессий. В 1843 г. Маццини от имени руководства «Молодой Италии» обратился к представителям демократической общественности России с призывом создать Священный Союз народов против абсолютистских правительств. Но «Молодая Россия» появилась на свет только в начале 60-х годов XIX века, с явным запозданием. Зато россияне пожелали взять себе девиз «Молодой Италии» - «Отныне и вовеки».[120]

Идея Соединенных Штатов Европы получила широкий резонанс благодаря популярности великого французского писателя Виктора Гюго (1802-1885). Либеральные и революционно-демократические проекты европейского единства в середине XIX в. часто выдвигались на так называемых «мирных конгрессах» пацифистов.[121] Самым важным для нас является Третий (Парижский) мирный конгресс, который Гюго открывал 21 августа 1849 г. в качестве председателя. Здесь он озвучил проект Соединенных Штатов Европы, обращаясь, прежде всего, к великим державам (Франции, Англии, Пруссии, Австрии, Испании, Италии, России): «Настанет день, когда ты, Франция, ты, Россия, ты, Италия, ты, Англия, ты, Германия, - все вы, все нации континента, не утрачивая ваших отличительных черт и вашего … своеобразия, все неразрывно сольетесь в некоем высшем единстве и образуете европейское братство … Настанет день, когда мы воочию увидим два гигантских союза государств – Соединенные Штаты Америки и Соединенные Штаты Европы». Гюго говорил долго, ярко и образно, но недостаточно конкретно, упоминая походя «рынки, открытые для торговли», «умы, открытые для идей», «всеобщее голосование народов», «мудрое посредничество великого верховного сената, который будет для Европы тем, чем парламент является для Англии». США и СШЕ, «скрепив свою дружбу рукопожатием через океан, будут обмениваться своими произведениями», то есть создадут, говоря современным языком, некое Атлантическое сообщество.[122] Как видно, чисто европейской интеграции Гюго было мало, он предвидел еще и атлантическую.

Европейские федералистские проекты частью исходили из революционнодемократического лагеря, частью – из либерально-демократической оппозиции реакционным режимам, иногда – из кругов, связанных с правительствами некоторых стран Западной Европы. Обычно они служили средством борьбы с европейской реакцией. В 1867 г. в Женеве была создана Международная лига мира и свободы. В деятельности этой организации активно использовался лозунг Соединенных Штатов Европы, а со временем в Берне даже стали издавать специальный журнал «Соединенные Штаты Европы».[123] Состав Лиги был довольно представительным в том смысле, что члены организации представляли самые разные европейские страны и социальные слои. Сюда вошли такие знаменитости европейского масштаба, как В. Гюго, Л. Блан, Дж. Гарибальди, Дж. Маццини, Дж. Милль, Л. Кошут, М.А. Бакунин, Н.П. Огарев. Возглавили Международную лигу француз Ш. Лемонье и немец А. Гёгг, а россиянин Огарев стал одним из вице-президентов. Лемонье объявил важнейшей задачей организации создание

59

общеевропейской республиканской федерации, то есть Соединенных Штатов Европы. Федеративная программа Лиги была недостаточно последовательна: с одной стороны, признавался принцип «суверенности народа», а с другой – во главу угла выдвигались «наднациональные интересы». Политической основой для вступления в федерацию назывались «обладание всеобщим избирательным правом, правом вводить и отменять налоги, правом заключать мир и объявлять войну, правом заключать и ратифицировать политические союзы и торговые договоры, правом вносить поправки в конституции». Второй конгресс Международной лиги мира и свободы состоялся в 1868 г. в Берне.[124]

На следующий, третий по счету, конгресс мира в Лозанну (1869) почетным председателем был приглашен Виктор Гюго. Еще 4 сентября он обратился из Брюсселя с письмом к «друзьям мира», то есть организаторам конгресса: «Сограждане мои по Соединенным Штатам Европы! Позвольте мне назвать вас этим именем, так как европейская федеративная Республика уже основана юридически, если еще не установлена фактически. Вы существуете – значит, она существует. Вы подтверждаете ее существование своей сплоченностью, в которой намечается грядущее единство. Вы – зачинатели великого будущего … Границы – худший вид порабощения … сотрите границы, уберите таможенника, уберите солдата, иначе говоря, установите свободу». А 14 сентября Гюго, открывая конгресс, заявил: «Мы хотим великой Республики всего континента, хотим Соединенных Штатов Европы».[125] Впрочем, в Лозанне наряду с лозунгом «Соединенные Штаты Европы» широко употреблялась формула «Федерация народов Европы». С Международной лигой мира и свободы была связана и Лига за Европейский Союз, созданная в Германии в 1869 г. публицистом Э. Левенталем. К сожалению, после франко-прусской войны (1870-1871), а также объединения Германии и Италии идея европейского единства стала меркнуть, уступая место не только национальной идее, но и политической практике создания блоков, и борьбе за передел мира.

На конгресс Лиги в Лугано (1872) еще прислали свои письменные приветствия В. Гюго, Дж. Гарибальди, Л. Блан. И Гюго в 1872 г. все еще повторяет слова о Соединенных Штатах Европы как утратившее силу заклинание: «римский мир склонился перед Соединенными Штатами Европы, и славная республика прошлого приветствовала величественную республику будущего».[126] Однако даже он не мог не признать очевидного – в обращении «Будущее Европы», адресованном участникам конгресса мира в Лугано, Гюго явно скорбит, продолжая упорно надеяться на лучшее: «Безграничная ненависть заполняет будущее … Произошел устрашающий раскол Европы, но вместе с расколом появилось и средство для его устранения … Отныне будущее Европы возможно лишь в двух видах: либо она станет Германией, либо Францией. Я хочу сказать, что она может быть либо империей, либо республикой … Европа-империя или Европа-республика

– один из этих вариантов будущего есть прошлое. Но можно ли оживить прошлое? … Итак, мы будем иметь Европу-республику. Каким же путем мы этого добьемся? Путем войны или путем революции … Несомненно, однако, что это грандиозное здание, Европейскую республику, мы создадим. Мы добьемся создания великих Соединенных Штатов Европы, которые увенчают Старый Свет … мы добьемся родины без границ, бюджета без паразитизма, торговли без таможен, передвижения без преград, образования без дурмана, юности без казармы, … слова без кляпа, … истины без догм, бога без священника».[127] Среди других разнообразных «без», перечисленных Гюго в его пламенной речи, выделены лишь программные моменты. Здесь намечены и бездефицитный бюджет, и таможенный союз, и свобода передвижения для людей и товаров (возможно, также и для капиталов с услугами), и светское образование, и отмена призыва (видимо, речь идет о профессиональной армии), и свобода слова и мысли, и свобода вероисповедания (особенно – радикально протестантского, сектантского). Из текста ясно, что верующим католиком этого француза назвать никак невозможно.

60