Глава 3. Концептуальные рефпексивы и социально-культурные доминанты263

«частная собственность»и другие подрасстрельные ругательства революционных лет приживаются в нашей жизни в качестве хоро­ших терминов (АИФ, апр.); Я категорически против слова «мили­ция». Милиция себя дискредитировала в глазах обывателя. Может быть, новое слово «полиция» поможет поднимать органам свой пре­стиж (МК, 1997, окт.); Стоит им услышать слово «социализм», и они кричат: «А нас опять хотят загнать в казарму» (КП, 1990, май); Страшной скукой веет от всей этой «беспощадной борьбы» (в каком, кстати, еще языке, кроме советского, эпитет «беспощад­ный» употребляется в положительном значении?) (АИФ, окт.); Ка­кой поистине мистический ужас вызвало поначалу слово «плюра­лизм»! Сегодня мы учимся не только произносить его, но и призна­вать выражаемую им норму демократического бытия (Правда, 1989, 16 апр.); Сегодня мы должны привыкнуть к нормальному полити­ческому языку, который принят во всем мире. В нашей партии дол­жны быть консерваторы, это нормально, и должны быть радикалы — это тоже нормально. В ней должно быть сочетание старого и нового (Там же, 1990, 10 июля); Раньше в 1986 году слово «коопе­ратор» было страшнее матерного слова (Час пик, 09.01.97); Очень многих пугает слово «батрак». Вытащили его из пронафталиненно-го архива и делают из него пугало. Но ведь абсолютное большинство трудоспособного населения во всем мире, не исключая и СССР, — наемные рабочие, «батраки» (Правда, 1990, 6 марта); Первые «на­местники» появятся на этой неделе. А что, хорошее русское слово, не бургомистр же какой-нибудь (Словарь перестройки, 1992); По­чему мы, как СПИДа, боимся этого слова — «бизнесмен»? Ведь оз­начает оно — «человек дела» (Там же); Говорят, что мы качаемся то вправо, то влево. Это не страшно, это естественно. И много­партийность не страшна (Правда, 1990, июль); Уставши от заор-ганизованности жизни и заданности политических установок, мы резко отказались от привычного «все хорошо», заменив его на поляр­ное «катастрофически плохо» (Словарь перестройки, 1992); Мы боимся понятия «лобби» из запомнившихся с детства картинок «их нравов». Известно: лоббизм — гнусное порождение буржуазной де­мократии. Однако сегодня выясняется, что своеобразные лобби не чужды и советскому парламенту (Словарь перестройки, 1992); Лоббизм у нас есть. Лоббизм — нормальное явление в парламенте (Там же); Учредители — частные лица. В лексиконе гласности по­являются новые слова: владелец газеты, хозяин журнала. Это пол-

264 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ноправные хозяева,которые заплатили 2000 рублей регистрационного сбора и начинают борьбу за читателя (Там же); Октябрь стал не праматерью полной и действительной свободы, а синонимом «дик­татуры», «ликвидации классов», «грабежа награбленного» (Лит. га­зета, 1990, март); Что такое «реальный социализм»? Вот уже де­вять лет, как мы должны жить при коммунизме (если бы выпол­нили решения XXII съезда КПСС и положение III Программы партии). Ну да ладно, зато 17 лет пожили при брежневском «раз­витом социализме» (Смена, 1989, дек.).

Резкой коннотативной переориентации, демонстративному от­рицанию прошлого, конструированию симпатий с нулевого уровня способствовала специфика языковой ситуации советского време­ни, «определяемая как идеологическая диглоссия» [Ворожбитова, 2000, 25]. Советские люди являлись по существу двуязычными: наряду с официальным —советским языком [Седов, 1993] суще­ствовал обыденный —человеческий язык, который отражал раз­двоенное сознание советского человека. Ложь, двоемыслие была привычным состоянием общественного сознания [см.: Гусейнов, 1989], поскольку одной из важнейших особенностей советской нормативно-ценностой системы была принципиальная невыпол­нимость предъявляемых к человеку требований. Лишенный воз­можности сопротивляться, человек молчаливо соглашался с импе­ративными предписаниями и настойчиво искал лазейки, чтобы их обойти. Так шло формирование на советский манер «человека лукавого» [Левада, 2000, 17]. Существовало два слоя обществен­ного сознания: в первом действительность отражалась в свете официальной идеологии, т. е. в положительном ключе; второй слой представлял собой «зеркальное» отражение, передающее от­рицательное отношение к советской действительности [Савицкий, 1996, 156]. Период, предшествующий перестройке, был периодом максимального противостояния этих единиц на оценочной шка­ле: негласно в противовес официальной идеологии считалось, что здесь, в СССР, при социализме -все плохо, там, на Западе, при капитализме -все хорошо. Данное противопоставление носило мифологизированный характер, и Запад представлялся как обра­зец идеальной экономической системы. Популярности этого мифа способствовал факт закрытости советского общества, в котором вырастали поколения, имевшие представления об ином образе жизни только понаслышке. В качестве примера приведем два реф-