Глава 3. Концептуальные рефлексивы и социально-культурные доминанты255

ний по-русски? При ответе на этот вопрос мы можем оперетьсяна целый ряд работ современных философов, политологов и со­циологов, осмысляющих пути развития демократии в России [см., например: Апресян, Гусейнов, 1996; Боффа, 1996; Дилигенский, 1997; Попков, 2000; Руденкин, 2002; Аринин, 2002, Романович, 2002 и др.].

В теоретическом понимании демократии выделяется два слага­емых: «мировоззренческое толкование и понятие демократии как способа управления государством» [Попков, 2000, 55]. Для совет­ского человека на пороге перестройки демократия осознавалась скорее в мировоззренческом смысле, чем в политико-правовом. Слово «демократия» было знаком отрицания репрессивного обще­ственного порядка. «Демократия мыслилась в первую очередь как набор определенных условий общественной жизни, в частности, позволяющих придерживаться предпочитаемых, а не навязывае­мых кем-то позиций и точек зрения» [Апресян, Гусейнов, 1996, 8]. В позитивном плане демократия ассоциировалась со свободой как свободой слова и самовыражения, свободой места проживания внутри страны, свободой передвижения, выбора профессии и т. д. И действительно, с распадом СССР произошла либерализация, государство конституционно закрепило целый ряд свобод. Но либерализация не бьша подкреплена политико-правовой реоргани­зацией общества. Поддержанная российскими традициями пони­мания свободы как независимости и воли (воли как индивидуаль­ной свободы от социального и политического принуждения, как свободы человека жить как хочется [см.: Дилигенский, 1997, 15], возможности «вести жизнь по «душе», быть самому себе хозяи­ном» [Романович, 2002, 38]), либерализация обернулась анархией, которая номинировалась в современном сознании как беспредел. Но демократическое общество —это в первую очередь правоза-конное сообщество. В основе понятия свободы как основной цен­ности демократии лежат две трактовки: «позитивная» и «негатив­ная» свободы [см.: Кашников, 1996]. Под «негативной» свободой понимается отсутствие внешнего принуждения; в основе «позитив­ной» свободы лежит способность индивидов распорядиться своей свободой. Институциональная свобода, закрепленная в праве, по­зволяет личности в демократическом государстве создать для себя систему норм и запретов, которые обеспечивают общественную дисциплину. К этому не была готова душа постсоветского чело-

256 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

века, которая, осознав отсутствие коллективно-репрессивной об­щественной дисциплины, отбросила все внутренние контрольные механизмы. Демократические свободы в русском сознании транс­формировались в анархические принципы: «все можно», «все по­зволено». Такая анархическая свобода, которая пришла на смену тоталитарному режиму, стала вызывать неприятие: Казалось, при­шла долгожданная свобода, стоит на пороге. Вот сейчас она сорвет белый платок и обнажит свое прекрасное лицо. Она его обнажает, а там какой-то мерзкий гад, качок, который на тебя делает вот так пальцами, какие-то ларьки угадываются, бандиты, первая Чеч­ня—и ужас: какая свобода? Зачем? Забирайте ее обратно (А. Гер­ман, Телемир, 2002, сент.).

Растущей угрозе беспорядка общественное сознание противо­поставляет порядок. Но этот порядок в сознании увязывается уже не с демократией, а с законностью сильной власти, с «хорошим правительством» в рамках «справедливого» общества. Приведем один из типичных рефлексивов последнего времени: Не надо бо­яться слова «цензура» — это не собака злая. Учитывая менталитет народа, власть должна быть жестче. Мы не можем жить без кну­та и пряника. Мы же азиаты, не надо нам этого стесняться. На­род царя видеть хочет! Это было, есть и будет (А. Розенбаум, АИФ, 2002, сент.). В этом итальянский историк Дж. Боффа ви­дит непрекращающуюся драму русской истории: «разрываться между требованием демократии, которая перерождается в анар­хию, отсутствие контроля, управления и «порядка», и столь же постоянным и противоречащим первому требованием стабильно­сти, которое, в свою очередь, склонно перерастать в авторитаризм и автократию, вплоть до деспотизма. В русской истории многие реформаторские усилия были раздавлены клещами этих противо­борствующих требований и потерпели крах. В современную эпо­ху этот конфликт повторяется» [Боффа, 1996, 259]. Право же как закон демократического государства «устойчиво ассоциируется обыденным сознанием с ограничением и отрицанием личной сво­боды (как воли)» [Апресян, Гусейнов, 1996, 10]. Закон в России всегда воспринимается как чуждая, давящая сила, из-под которой человеку надо уметь увертываться, но не как гарантированное го­сударством право самого гражданина.

Еще одной из причин семантического дрейфа концепта демо­кратия являются иждивенческие, патерналистские ожидания об-