Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ученик чародея
.pdf
СТРУЯ
В одном из подземных озер Западной Америки жили
слепые рыбы. Они родились и выросли во мраке, так же,
как отцы и матери их, как все их предки, кроме родоначальников этой породы. Когда-то, во времена седой рыбьей старины, несколько молодых, прытких рыб, шмыгая по Теллурийскому водопаду, оборвались и, чудом
оставшись живы, попали сквозь глубокую трещину
в подземный ручей. Ручей этот привел ошарашенных
рыб к тому самому подземному озеру, с которого мы начинаем рассказ.
Рыбы живут долго. Через тридцать, сорок, а может
быть, и сто сорок лет, – как можем мы знать это наверное? – невольные отшельницы совершенно ослепли.
Ни малейшей искры света не проникало в глубину их
черной воды, лишенной волны и ветра, течений и подводных растений. Глаза рыб разучились видеть. Они подернулись навсегда глухой белой пленкой; исчезло наконец
и воспоминание о свете.
Когда-то, очень давно, в мрачные пещеры подземного
озера спустилась компания натуралистов, исследователей горных пород, – и фотограф, снимая внутренность
подземных пространств, зажег магний. Как молния белый свет ударил по засверкавшей воде, облил волнами
искр сталактитовые колонны, обнажив даже выступы
подводных камней, но старички равнодушно пошевеливали хвостом, по-прежнему ничего не видя; вода была
для них такой же черной, как в первый день достопамятного путешествия сквозь роковую подводную трещину.
131
Александр ГРИН
От этих злосчастных рыб пошли новые поколения.
Они были не только слепы, но и не подозревали, что такое свет, лучи, краски, блеск воды. Старики, в минуты душевной слабости, любили вспоминать обо всем этом,
но сами, как сказано, будучи бессильными мысленно
представить свет, на все вопросы детей, внуков и правнуков могли лишь упорно шамкать: «Говорят вам, что
от света светло».
Самой молодой, самой любопытной и нервной в подземной компании была рыбка Струя. Ее прозвали так
другие рыбы за быстроту и резвость ее подводного хода.
Жизнь казалась ей ужасным сном. Глубокая тишина
стояла в пещере и озере. Изредка лишь раскрошившийся от сырости камень падал, возбуждая гулкое эхо, в неподвижную воду, заставляя ее вздрагивать. Вечная тьма
висела проклятьем над душой Струи. Она, правда,
не имела ни малейшего понятия о свете, но думала, что
должно же быть в мире нечто более радостное, чем черное большое «туда-сюда», в котором слышатся голоса
рыб и чувствуется их то близкое, то далекое присутствие.
Часто Струей овладевала тоска, тогда она бесцельно
и долго путешествовала из пещеры в пещеру.
Другие рыбы относились к Струе, как к существу безнадежно безумному. Они обыкновенно стояли кучей, обсуждая семейные дела, заводя никчемные споры, или
спали до одурения.
Но вот заговорил вулкан «Бешеный Рот», сто лет дремавший неподалеку от подземного озера. Он загрохотал,
затрясся, изрыгнул тучи дыма и пепла, залился огненной
лавой и всколебал землю. Ее недра разверзлись. Осели
132
УЧЕНИК ЧАРОДЕЯ
и расползлись горы, взгорбились долины, реки изменили
течение, и из подземных пещер хлынуло освобожденное
озеро. Почти все население его погибло при этом. Струя
только помнила, что ее подняло, завертело, помчало… она
лишилась сознания, а очнувшись, почувствовала, что
прежней жизни конец. Началось нечто изумительно новое.
Рыбку нашу силой перемещения воды забросило в не-
большую реку, протекающую среди болот и степей.
Да, было чему изумиться!
Во-первых, почувствовала она, что должна удерживаться, работая плавниками, на месте, если не хочет бесполезно следовать движению текучей воды. Во-вторых,
дышать здесь было невыразимо приятно, сквозь жабры
проходила щедро насыщенная кислородом, нежно пахнувшая вода. Черное «туда-сюда» осталось, конечно,
но стало неузнаваемым. Мягкое дно, гибкие, послушные
толчкам водяные растения, плеск струи, шум ветра, запах береговых цветов, бодрые голоса стремительных рыб
и еще множество разных звуков, никогда не слыханных,
наполнили сердце Струи неизведанным восхищением.
Если бы она прозрела, то увидела бы яркий полдень
зеленой степи и над собой – изумрудно сверкающий покров неба, блестящего сквозь желтоватую воду.
Струя ничего не видела. Она робко, в тихом молчаливом восхищении прижималась к осоке и старалась понять смысл чуда.
Милочка, – сказала ей пробегающая форель, – ты откуда взялась?
– А где я? – ответила вопросом Струя.
133
Александр ГРИН
– Как где? Понятно, в реке «Буль-буль».
– Не знаю, – сказала слепая. – Я жила раньше в на-
шем «туда-сюда», под землей. Ты кто?
– Посмотри хорошенько, невежа!
– «Посмотри». Я не могу посмотреть.
– Ба! Да ты слепая?! – сказала форель. – Совершенно
удивительное событие. Как же так?
– Да так.
– Эй, эй, рыбы, идите сюда! Вот слепая из-под зем-
ли! – закричала форель.
На зов ее собралось много народа. Трудно описать общее удивление. Струю оглушали словами. Едва она успевала вставить слово, как весь хор любопытных созданий
перебивал ее новыми вопросами о прошлом или же беспорядочными сведениями о реке «Буль-буль».
Только поздней ночью разошлось общество, оставив
Струю взволнованной и печальной. Она ведь не могла
все-таки не понять, что рыбы, живущие в «Буль-буль»,
обладают неизвестным для нее чудесным даром, от которого хорошо. Дар этот они называют зрением. У кого он
есть, тот может, не сходя с места, знать, что есть вокруг
него. И еще что-то… Краски, оттенки… Голубое, желтое,
белое… Да. Что-то разное.
У нее ничего этого не было.
Ей не спалось, и она грустно думала, что новый мир
останется для нее, слепой, таким же темным и безотрадным, как воды пещер.
И она повторила слова, сказанные недавно форели:
– У нас там темно. Невесело у нас, плохо. Здесь мне
тоже темно.
134
УЧЕНИК ЧАРОДЕЯ
– Завидуешь? – спросил ее с берега ночной Гном,
умевший читать мысли рыб и бабочек. Он занимался починкой сломанного колокольчика. Колокольчик охал
и нервничал.
– Да замолчи ты, лиловая пустота! – вскричал Гном. –
Дай же поговорить!
– Я не завидую, – сказала Струя. – Какой смысл завидовать? Ведь оттого, что этим рыбам хорошо смотрится, мне все равно лучше не станет. Нет, я рада, что есть
такие, не похожие на меня рыбы, которые видят.
– Как? – сказал Гном. – Теперь восходит солнце.
И не разбирает тебя злоба, что другие видят волшебные
чудеса облаков, а ты тыкаешься головой в дно?
Струя пожала плавниками.
– Пусть другие будут другими, а я останусь, какова
есть.
Как только она сказала это, Гном засмеялся, уронил
с крошечного своего пальчика чудодейственное кольцо
и хлопнул в ладоши.
Кольцо тронуло оба глаза Струи, и рыба прозрела.
Так начала жить в светлых водах рек красная и шаловливая рыбка форель-хариус, известная всем. Эту ее
историю составил Гном, рукопись переписывал на машинке жук-водолаз и отправил в редакцию. Редактор
было не поверил столь чудесной истории, но, наведя
справку у свидетеля – Лилового колокольчика, убедился,
что Гному, в серьезных случаях жизни, можно и должно
верить.
ПЕШКОМ НА РЕВОЛЮЦИЮ
I
– А теперь, Александр Степанович, – сказал финн
Куоколен, входя в мою маленькую халупу, где, стоя у раскаленной плиты, производил я некоторые кулинарные
опыты, – в Петроград вы не попадете. Движение поездов остановлено. В Петрограде резня.
Станция, где я жил, находится в 72 верстах от Петрограда. Дача моя стоит в лесу, минутах в 10 ходьбы к станции. Чувство отрезанности было у меня и до прекращения поездного движения. Теперь же, выслушав Куоколена, я испытал нечто, вроде того, как если бы меня среди
бела дня неожиданно связали по рукам и ногам, заперли
в темный угол и оставили одного, бросив на прощанье
несколько загадочно страшных фраз. Неизвестность происходящего в Петрограде тянула меня в столицу с силой
неодолимой.
– Еще можно, может быть, – сказал финн, – застать
четырехчасовой поезд, – он стоит на разъезде, потому
что лопнула ось товарного вагона. Вагон снимут, и поезд
двинется. Торопитесь, но знайте, что это последний поезд и идет он все равно только до Оллила.
Оллила – последняя, перед Белоостровом, станция –
от Выборга. Я надел шляпу, пальто, сунул в парусиновую
финскую котомку 2 кило баранок, булку и 1/4 ф. масла
и побежал к станции.
136
УЧЕНИК ЧАРОДЕЯ
Здесь я застал, у телефонного аппарата, сторожа-финна, говорившего с Перкиярви, но не застал поезда. Шум
его колес уже стихал в лесистой дали. Перкиярви сказала
сторожу, что поездов действительно больше не будет,
а сторож сообщил это мне и неизвестному молодому человеку в очках, с бледным лицом, одетому по-лыжному,
во все вязаное и шерстяное.
Молодой человек, оказавшийся заведующим поставкой строительных материалов, проявлял необычайное
волнение. То он торопливо советовался о чем-то с подвластным ему мужиком, то пытал сосредоточенно, угрюмо молчащих финнов расспросами о поездах, часах, расстояниях и т. д. Под мышкой у молодого человека был
сырой телячий окорок, обернутый газетной бумагой. Незнакомец горячо говорил о своем решении идти – «когда так» – пешком в Петроград (больная жена), а так как
я, с котомкой за спиной, уже приготовился к этому,
то мы познакомились и, привязав окорок к спине молодого человека целой сетью бечевок, тронулись в путь, –
около семи часов вечера.
В состоянии крайнего нервного возбуждения зашагал
я меж уныло черневших рельс. Канишевский, новый знакомый мой, шел впереди, – бедняга оказался туберкулезным, простреленным на позициях, и физически вообще
слабым; удобнее поэтому было мне соразмерять свой
шаг с его шагом, имея спутника впереди, чем ему догонять меня, шагающего довольно быстро. Давно уже
не приходилось мне предпринимать пешие путешествия. Десять лет малоподвижной городской жизни сделали пеший конец от Знаменской до Адмиралтейства из-
137
Александр ГРИН
нурительным, сложным – с остановками – переходом,
но нервный заряд – громовая Петроградская новость –
внезапно вернул телу всю его сухую прежнюю легкость
и напряжение. Я чувствовал, что могу пройти сто, двести
и триста верст, как в старые времена, когда в качестве
«пожирателя шпал» ходил, гулял из Саратова – в Самару, из Самары – в Тамбов и так далее.
По дороге, среди разговора, выяснили мы два обстоятельства: первое, что телячий окорок режет бечевками
плечи Кашиневского, и второе – что в Белоострове могут
не пропустить через границу.
Последнее было страшно, потому что, будь так, мы
бесполезно промаршировали бы тридцативерстнос,
до русской границы, расстояние, считая столько же,
но с отвратительным чувством бесцельности – назад. Мы
поворачивали это обстоятельство всячески, рассматривали его в худую и хорошую сторону, спорили, раздражались и, наконец, предоставили все судьбе, решив идти
до тех пор, пока хватит сил и сообразительности.
Первой станции мы достигли ровно через час; выпили
по стакану кофе, подложили на ключицы Кашиневского
тампоны из газетной бумаги, чтобы не впивались бечевки, и выслушали торжественные резоны начальника
станции, поклявшегося, что если мы и попадем в Петроград, то только: ногами вперед.
Кстати сказать, до самых Озерков преследовали нас
слухи самого ошарашивающего свойства. Говорили, что
взорваны все мосты, что горит Коломенская часть, Исаакиевский собор и Петропавловская крепость, что город
загроможден баррикадами, что движется на Петроград
138
УЧЕНИК ЧАРОДЕЯ
свирепая кавказская дивизия и что каждому человеку
дают в руки ружье.
Бери и иди с нами.
Сквозь все эти топографические и бытовые подробности ясно просвечивало общее, громогласное мнение:
«идти в Петроград – идти на верную смерть».
Отдохнув, мы тронулись дальше. Поднялся резкий,
в лицо, морозный ветер, светила луна. Моя левая, разорванная где-то по дороге, калоша сползала и щелкала,
как персидская туфля. Мы переходили с левой пары
рельс на правую и обратно, в зависимости от того, как
и где лежал снег – плотно или рыхло. Во время этих переходов я чуть не попал под товарный поезд, налетевший
сзади, из Выборга. Кашиневский схватил меня за руку
и толкнул – я проскочил в трех шагах от зловеще засиявшего фонарями паровоза. Но и Канишевскому пришлось
броситься в снег, чтобы уцелеть.
Товарных поездов и отдельных паровозов пробегало
вообще очень много в эту ночь, и к Выборгу и к Белоострову. Мы часто принимали далекие их, впереди, огни
за огни станций. В грохочущей быстроте и обилии их
чувствовалось смятение. Кое-где, на станциях, финны говорили:
– Что же мы – смотреть будем? Мы тоже бастуем,
вот – поезда пассажирские остановили, а там посмотрим.
Одно загадочное обстоятельство отметил я по дороге.
С начала войны вблизи каждой станции, на путях и у всех
самых ничтожных мостов стояли часовые-солдаты. В эту
139
Александр ГРИН
ночь мы нигде не встретили часовых. Они словно провалились сквозь землю.
Однако, пройдя еще две или три станции, мы, зная,
что по полотну ходьба воспрещается, и опасаясь попасть
под пули этих самых несуществующих часовых, почувствовали себя не совсем ловко. Решив продолжать путь
дальше по шоссе, а не по рельсам, мы, заметив в стороне
несколько темных строений, постучали в первый подвернувшийся дом. Окно осветилось, открылась дверь. Нас
встретил ни слова не понимающий по-русски пожилой
финн, с которым бились мы не менее получаса, пытаясь
узнать, как выбраться на шоссе. Я изображал, на столе,
пальцами, шагающего человека, подражал звону колокольчика: «Динь-динь-динь», – рисовал на бумажке извилистую полоску – шоссе, и прямую – рельсы, затем,
указывая первую, приятно улыбался, закатывая, как тенор, глаза, а показывая вторую – хмурился и мотал головой. Ничего не помогало. «Эйо юмора» – «не понимаю», – твердил терпеливо финн, посматривая на нас
так безучастно, как будто двое полузамерзших людей
с баранками и телятиной за плечами являлись к нему
по нескольку раз в ночь, давно и основательно надоев.
Наконец, устав, мы ушли – на те же сумрачные, лунные,
морозные рельсы.
Я остановился закурить папиросу и увидел бегущего,
догоняющего нас человека. В полутьме трудно было рассмотреть, кто это, и я решил, что к нам бежит часовой,
с намерениями весьма суровыми. Но я ошибся. Подбежавший оказался третьим пешеходом – матросом Балтийского флота. Он гостил на той же станции, где жил я.
140
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]