Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Творчество В.Г. Распутина в социокультурном и эстетическом контексте эпохи. Коллективная монография
.pdf
А. А. Газизова
самым восстанавливают утрачиваемую в горестях и испытаниях нить родства всех со всеми и с целым миром. По В. Далю,
«кто разговаривает кого», тот «убеждает не делать чего», отговаривает от чего-либо, утешает, ободряет, рассеивает печаль.
История культуры знает о записанных для памяти обиходных
разговорах или специально написанных и потом напечатанных (разговоры Сократа, например, или беседы Гете с Эккерманом). Выделенная из «Евгения Онегина» сцена и рассказ
Распутина прямо связаны с глубинной общекультурной традицией воссоздания, запечатления откровенного разговора
ради спасения человеческой души от хаоса, распада и омертвения. Поэтому так тесно переплетены в них не два, а три
разговаривающих голоса, ибо двое беседуют в присутствии
автора, который вступает в разговор двух, чтобы помочь четвертому участнику — читателю — уловить и понять истинный
смысл происходящего, не запутаться в подробностях и деталях узнаваемого жизнеподобия.
Так, оба автора знают, что их героини — жертвы не собственной распущенности, а той книжной идеологической риторики, в плену которой находится сознание их среды. Они
действительно «влюбляются в обманы», культивируемые общественным мнением. В «Евгении Онегине» авторское знание не раз предстает в форме лирического отступления:
А нынче все умы в тумане,
Мораль на нас наводит сон,
Порок любезен — и в романе,
И там уж торжествует он.
Татьяна, милая Татьяна!
С тобой теперь я слезы лью,
Ты в руки модного тирана
Уж отдала судьбу свою
1
. (Выделено мной. — А. Г.)
В «Женском разговоре» автор уходит от прямого указания
на «вывихи» общественного сознания и наглядно демонстрирует их, когда Виктория чуть ли не лозунги выкрикивает перед непонятливой бабушкой о смелом лидерстве, целеустремленности, сексуальной раскованности современной женщины:
«Сейчас важно, чтобы женщина была лидер <…> Целе-устремленная — это значит, идет к цели. Поставит перед собой
цель и добивается. А чтобы добиться, надо такой характер
иметь… сильный». А бедная старая Наталья ни понять, ни
произнести слова «целе-устремленная» не может. «Куда стре-
81
Творчество В. Г. Распутина в социокультурном и эстетическом контексте эпохи
ленная?» — в замешательстве вопрошает она2. Как не умеет
произносить принятым образом имени своей внучки: вместо
ВиКтория у нее получается ВиХтория.
Чем закончился обман для Татьяны, мы знаем. Что
произойдет с Викторией, нам не дано знать. Финальными
строками рассказа автор переносит нас в бесконечное время/пространство холодно сияющего мартовского звездного
неба, которое, «разворачиваясь, все играло и играло мириадами острых вспышек, выписывая и предвещая своими
огненными письменами завтрашнюю неотвратимость». Библейские огненные письмена тут же восходят за словом этого финала и указывают на «завтрашнюю неотвратимость»
катастрофы.
Итак, пушкинские и распутинские героини действительно
вступают в разговор не о житейском и бытовом, а о значительном, сущностном — об онтологическом смысле нравственности. И ведут его они не только как мастерски воссозданные
персонажи, но и как олицетворенные души. («Здесь душа
с душою говорит», — так характеризует В. Крупин смысл
и нерв всех разговоров в распутинской прозе.) Они стремятся
проникнуть за грань конкретных событий, их видимых причин и своих переживаний, увидеть за нею всеобщее разъяснение к своеволию любви. Причем Татьяна Ларина в ходе
разговора с няней решается на своевольный поступок: пишет
Онегину письмо, просит его доставить, а юная влюбленная
из ХХ в. пожинает горькие плоды своевольного любовного
увлечения. Две девушки — как аверс и реверс медального
изображения, как зеркальные отражения одного опыта любви. Если бы Онегин не поступил благородно, то и Татьяна
не остановилась бы перед гибельной чертой:
Пускай погибну я, но прежде
Я в ослепительной надежде
Вкушу волшебный яд желаний…(Выделено мной. — А. Г.)
За опытом первых любовных переживаний у Татьяны ма-
ячит мать, которая влюбилась в шестнадцать, он был «игрок
и гвардии сержант». А у распутинской Виктории — бабушка,
оба раза вышедшая замуж по собственному решению. Заметим также, что юные героини — странные, необщительные,
они склонны к уединению, долгому чтению книг в одиночестве. Выразительные эмблемы их непреодоленного одиночества — окно и луна. Татьяну часто видят сидящей «молча
у окна», и в ночной сцене —
82
А. А. Газизова
Луна сияла,
И темным светом озаряла
Татьяны бледные красы.
В ночном — при луне — разговоре с няней она просит:
«Открой окно да сядь ко мне» (выделено мной. — А. Г.). Так
поэтически явлена обращенность татьяниной души вовне, за
пределы закрытого домашнего пространства.
Виктория не ищет выхода из одиночества, она погрузилась в него. Во время ночного разговора с бабушкой она почти недвижна на кровати и при ярком свете «круглой сытой
луны» просит задернуть занавеску, видимо, не может выйти
за пределы внутренней боли. Девичья краса ее тоже притушена бледностью, внутренним непокоем: «Ее лицо, большое
и белое, лежало на подушке в бледном венчике ночного света,
склонившись чуть набок, на подставленную руку».
Усиление, нагнетание одиночества Виктории в рассказе В. Г. Распутина выведено из реального, психологического плана — в метафизический. Он более ощутим при сопоставлении с ситуацией в пушкинском романе. Вместо летней
дворянской усадьбы, населенной домочадцами и слугами,
которые оказываются и в лесной округе, и на поляне, заняты сбором ягод и варкой варенья или гуляют по аллеям, мы
видим крохотное, убогое избяное пространство — с середины
зимы до начала марта. О внешней жизни деревни, ее обитателях, о пейзаже говорят крайне скупые штрихи, нанесенные
мастерской рукой, лаконизм которых точно передает метафизическую заброшенность и деревни, и ее обитателей, и двух
героинь. Кругом молчание стужи и снегов; нет электрического
света. Абсолютному мраку противостоит иной свет, и он исходит из глаз, из снегов, из ночных звезд и луны. Бабушка
и внучка в избе вдвоем — вне быта и житейских забот, ведут
разговоры будто за порогом жизни и смерти, уже в небытии,
улегшись в кроватях. Реальность в их полудремотное состояние вторгается беспокоящими, угрожающими их призрачному
пребыванию рядом друг с другом сигналами: слишком ярким
лунным светом; внезапным «оглушительным ревом» проехавшего мотоцикла; письмом от Викиного отца, после которого
невозможно уснуть: тревожит его приезд. В обоих сопоставляемых произведениях именно письмо становится причиной
женского разговора.
Совпадения в рассматриваемых произведениях не могут
не удивлять. Например, А. С. Пушкин намеревался назвать
свою героиню Натальей, это имя получила у В. Г. Распути-
83
Творчество В. Г. Распутина в социокультурном и эстетическом контексте эпохи
на Викина бабушка. (Нельзя умолчать и о том, что его носит
целый ряд выразительных распутинских персонажей.) Если
принять во внимание, что поэт ХIХ в. дал своему «милому
идеалу» — дворянке — простонародное имя, а современный
писатель, для которого воплощением идеального является
женская «бабья» (в данном рассказе — бабушкина) суть, назвал претенциозным городским именем девушку из бывших
деревенских, то можно делать обобщающие выводы, выходящие за рамки литературоведческих суждений. Тем более что
имена Татьяна и Виктория при видимом различии сходны
как по внешним признакам, так и по смыслу: оба имени имеют ударение на втором слоге; победительность имени Виктория перекликается с такими значениями имени Татьяна, как
своенравие, целеустремленность. Таково весьма своеобразное
и многослойное проявление двойничества Татьяна и Виктории, в сходстве и отличии имен которых можно увидеть доказательство подмены реальных свойств национальной жизни
заемной риторикой, сокрушительной по результатам действия: нет детей у Татьяны Лариной, будут ли у Виктории после аборта в шестнадцать лет?
Зеркальное совпадение/несовпадение героинь можно уви-
деть и в мистическом присутствии «кошачьей» темы в сюжете
обоих произведений, что указывает на связь происходящего
с иной, невидимой реальностью. Во время девичьих святочных гаданий в пушкинском романе «жеманный кот» уютно
примостился на теплой печи и «лапкой рыльце мыл», но «песенка старинных дней» о кошурке и коте как предсказание
уютной семейной жизни не совпала по времени с гаданием для Татьяны. Когда ей вынули колечко, девушки пели
«песенку старинных дней» и ее «жалостный напев» посулил
утрату.
В «Женском разговоре» Распутина третий обитатель
в избе — котенок, весьма таинственное существо, которое не
прочитывается как теплое, домашнее, детски игровое: он до
крови кусает играющую с ним Викторию за палец; странно
и подолгу взирает на лунный свет то в одном окне, то в другом. Он выглядит не столько символичным или эмблематичным, сколько метафизичным, наводит на мысли о перевоплощении, оборотничестве (неродившийся ребенок?), о явленной
грозной связи между бессознательным и сознательным (по
К. Юнгу), об архетипах «зверя» и «тени» и некоем анти-Я,
отторгаемых в детской игре, но, по сути, неуправляемых, автономных, агрессивных. Не случайно в небольшом рассказе
своеобразный котенок и его поведение описаны довольно
84
А. А. Газизова
пространно: «Звездный натек застлал всю комнату, чуть
пригашая углы, и в нем хорошо было видно, как котенок
поворачивает мордочку то к одному окну, то к другому, видна
была вздыбившаяся пепельная шерстка и то, как он пятится,
как неслышно бежит в кухню» (выделено мной. — А. Г.).
(Вспомним для сравнения о вышеупомянутом пушкинском
коте на деревенской печи.)
Как Викина женская природа, котенок олицетворяет
и хранителя дома, и свободный дух (в древнеримских скульптурах кота помещали в ногах у богини свободы), и сатанинское начало (кошка с древних времен — символ распутной
женщины), и мост между разрушительным и созидательным,
физическим и духовным во внутреннем человеке. Таким образом, и у Пушкина, и у Распутина кошурка, кот, котенок
означают тот распорядок событий и их последствий, который
одновременно находится в сфере как видимого, реального,
так и сверхчувственного и невидимого, доступного лишь авторскому дару ясновидения.
Но культура пушкинской эпохи умела одомашнивать реальность грозного мира (пасторальными пейзажами, традициями национального быта, усадебным уютом), находила
идеальное разрешение драматичных конфликтов («Но я другому отдана; / Я буду век ему верна»; «На свете счастья нет, /
Но есть покой и воля»), а ХХ век обнажил все черты и признаки неустроенности, маргинальной заброшенности человеческого существования в метафизическом природном ландшафте
(«Уюта нет, покоя нет»). В конце ХХ в. стало явным исчезновение прежних связей и отношений между людьми. Бабушка
Наталья и внучка Виктория, находясь в одной избе, внутри
общей семейной жизни и одного речевого потока, зеркально
отражаясь в своевольном опыте разных поколений, не узнают
себя друг в друге. Но они хотят себя узнать, заново всматриваясь друг в друга и оживляя генетическую память, ведь им
нужно найти спасительную духовную «устою» родства перед
завтрашней неотвратимостью.
Тонкое, точное и одновременно изощренное художественное письмо В. Г. Распутина несет на себе отпечаток генетической традиции русской литературы, в том числе пушкинской.
Особенно драгоценно то, что писатели разных эпох соединяют
в единое целое смыслы высшей духовной реальности и житейского опыта обыкновенных людей (крепостных и господ,
деревенских и городских, молодых и старых) и придают им —
в данном конкретном случае — узнаваемые формы женских
разговоров о сущем и насущном.
85
Творчество В. Г. Распутина в социокультурном и эстетическом контексте эпохи
О рассказе «Видение»: вИдение и (или) видЕние
Тесна мне грудь для этого дыханья,
Для этих слов узка моя гортань…
М. А. Волошин
Меня поражает и потрясает таинственная обращенность
творческого сознания Валентина Григорьевича Распутина
к ирреальным зовам невидимого, невозможного для наблюдений, но присутствующего в нас и вокруг нас (их обстояние).
Когда он говорит именно об этом, о ненаблюдаемом, но присутствующем, о неосознаваемом, но умопостигаемом, сила
и красота его слова изменяют мое чувствование и переход
в метафизические сферы я переживаю как восторг. Нередко
возникают ощущения психофизические: что-то внутри замирает — да и замрет, и сердце «падает». Особенное восприятие
возникает при чтении рассказов, когда не сюжет и герои захватывают, а по-распутински выраженная немыслимая изощренность таинственных и тайных состояний души, которыми
она (душа) откликается на ирреальные зовы невидимого.
Я назову любимые: «Я забыл спросить у Лешки…», «Мама
куда-то ушла», «Что передать вороне?», «Наташа», «Женский
разговор», «Видение»3.
Эстетическое совершенство изысканного, изящного пись-
ма в «Видении» завораживает, оно несет в себе выразительные приметы стихотворной речи. Приведу начало одного из
абзацев: «Который уж день держится неземная, обморочная
стынь, совсем заговОрная, наложенная колдовской рукой. Так
смиренно и красиво склоняются березы над водой, так сонно
переливается речка, так скорбно белеют камни на берегу, где
пропадает дорога, и с такой забавной поспешностью застыли
справа сосенки, прервавшие спуск с горы, что в сладкой муке
заходится сердце, тянет смотреть и смотреть»4.
Нельзя удержаться от вопрошания о правильном произне-
сении названия: вИдение или видЕние? (До революции 1917 г.
во втором случае писали бы «ять», теперь для различения слов
нужно бы поставить ударение, что легче сделать в устной речи,
но не в письменной.) Для названия этого рассказа современное
графическое совпадение двух разных слов с несовпадающими
смыслами имеет эмблематическое значение. И, хотя Валентин
Григорьевич не ответил на прямой вопрос, с каким ударением, на каком слоге следует прочитывать название рассказа,
для меня в названии заключены оба слова: вИдение и видЕние. Я вижу именно двойное понятие, означающее двойной,
86
А. А. Газизова
изменяющийся, таинственный смысл описанного. И вИдение,
и видЕние сошлись в том особенном состоянии повествователя,
которое вынуждает его честно признаться, что он сам не понимает: видел ли он себя в узнаваемом земном и — одновременно — таинственном зыбком мире, хотя бы и во сне, или было
ему дано высокое мистическое откровение, в котором вещные
и пейзажные отражения умозрительны и нужны для постижения высших смыслов. Но о чем оно? «Что это? — или меня уже
зовут?» (с. 485). «Что это — жизнь или продолжение жизни?»
(с. 489). Итак, оба понятия необходимы для осознания смысла
и художественного совершенства рассказа.
«Полный церковнославянский словарь» убеждает меня
в правоте моего восприятия, ибо в нем слова «видеть», «вИдение» и «видЕние» толкуются в единстве их общего — духовного — смысла. В Библии словом «видеть» выражалась любовь
Бога к каждому творению. Посредством видЕния Бог сообщал
пророкам свою волю. В рассказе Валентина Григорьевича
зрительное, слуховое и духовное вИдения/видЕния совершаются одновременно в чуде вербального сообщения об этом метафизическом единстве — причем, заметим, в распутинском
слове — всегда предельно ясном, прозрачном, близком уму
и сердцу. Простой нашей речью он умеет сказать о метафизике невидимого: «Вот и за широким окном из комнаты, в которую я неизвестно как попадаю, я вижу эту же пору поздней
просветленной осени, крепко обнявшей весь расстилающийся
передо мною мир. Где, в каком краю эта картина так легла
мне на душу, чтобы являться снова и снова, я, повторю, не
помню» (с. 487). (Очень близко толстовскому слову — художественному, дневниковому, исповедальному — о дарованных
мистических откровениях.)
Повествователь называет картину за окном «прощальным
пейзажем». Для осмысления таинственной связи, которую
стремится постичь и отобразить писатель, хотелось бы воспользоваться понятием «человек в пейзаже», которое ввел
П. П. Муратов, разъясняя, что этим человеческим типом русская культура обогатила всемирную культуру. Для итоговых
суждений, на мой взгляд, имеет смысл воспользоваться опытом размышлений о судьбе России в ХХ в. Павла Павловича
Муратова
5
.
Он считал, что понятиями «русский народный человек»
и «человек в пейзаже» обозначается особый, возможно, образцовый человеческий тип, созданный всеми временами и пространствами России и соответствующий национальному образу жизни, веры и способу думания о себе и мире.
87
Творчество В. Г. Распутина в социокультурном и эстетическом контексте эпохи
П. П. Муратов увидел, что ХХ век ввел «русского народного
человека», «человека в пейзаже» в трагические обстоятельства глобальных испытаний и перемен, в ходе которых человек и пейзаж распались, ибо разрушилась исконная народная
жизнь, а тысячелетняя вера, история, уникальная культура оказались на заднем плане. Он же, Муратов, на рубеже
ХIХ–ХХ вв. говорил о потраве человеческого образца, которую
произвел ХХ век. Воспользовавшись его философским и эстетическим ключом, можно понять что великие русские писатели (например, А. П. Платонов, М. А. Шолохов, Л. М. Леонов)
внятно сказали не о потраве, а об исчезновении «человека
в пейзаже», рассеивании его в хронотопе новой реальности.
В прозе Валентина Григорьевича этим размышлениям приданы новые смысл и тон, потому что они решительно повернуты в сферу метафизического, иррационального, религиозного,
потому что посредством этих размышлений, проникая за границы видимого и невидимых миров, он умеет художественным словом сказать нам, куда же уходит «человек в пейзаже»
(об этом нужно написать отдельную статью), исчезая из поля
человеческого зрения. Еще и еще раз повторю: о немыслимо
сложных для человеческого ума и речи проявлениях жизни
писатель говорит предельно точной и искусной речью.
Прозрачность распутинской речи проявляет гармонию вне-
шнего, внутреннего и творческого самоощущения и поведения
писателя. В этом его исключительность и благотворность присутствия в нашем мире — здесь и сейчас.
О книге «Боль души»
Журналист Виктор Кожемяко и писатель Валентин Распу-
тин начиная с 1993 г. вели диалоги о наступившей в России
новой реальности и записывали их. Они встречались ежегодно, а в 2007 г. перевели собранный материал в письменную
речь и опубликовали книгу «Боль души»6. Она предстала не
публицистической и не документальной в принятом понимании, тем более не газетно-журнальной. Будучи составленной
из устных бесед журналиста с писателем, она своеобразно
синтезировала публицистические, документальные и журналистские высказывания собеседников. В их оформлении
очевидны правила художественной речи, поскольку ведущим
в этих беседах был писатель.
Специалисту-филологу интересно убедиться в том, что ху-
дожник, анализируя «злобу дня», использует интеллектуальный, философский и эстетический арсенал искусства слова.
88
А. А. Газизова
Своеобразное взаимодействие разных типов прозаической
речи заставляет читателя книги «Боль души» выйти за рамки
сиюминутных событий и переживаний и погрузиться в размышления о причинах и следствиях катастрофического перехода России из одного мироустройства в другое. Рассуждая
о документальных приметах происходящих событий, реагируя на них публицистически, открыто и прямо, В. Г. Распутин
художественно организует свою речь и тем самым вписывает происходящее «здесь и теперь» во вневременной контекст
культуры и гуманитарного знания.
Документальное начало в этой книге ярко выражено, фактография здесь густая, выразительная, подается экспрессивно,
ведь ее воссоздают очевидцы глобальных всемирных перемен.
Концептуальный отбор реальных фактов и событий не скрывается, личностная их оценка педалируется, что соответствует намерению собеседников сделать ощутимой, даже зримой,
душевную боль, которой сопровождаются мучительные, с неразрешимыми вопросами раздумья о судьбе страны и народа
в наступившую эпоху перемен: что мы переживаем? Преоб-
ражение или перерождение России? Очевидно также, что
многочисленные реальные факты, которые они привлекают,
не столько расширяют достоверное информационное поле для
размышлений, сколько структурируют его время/пространство вокруг болевых точек, вновь и вновь обращая мысль к вопросу, заданному В. М. Шукшиным: «Что с нами происходит?».
Видя неадекватное реагирование народа на агрессивные
вызовы времени, собеседники приходят к выводу о необходимости грамотного считывания и интеллектуального освоения
текста наступившей «новой календарной эры», когда Россия «вдруг сошла со своей орбиты и принялась терять высоту» и когда вновь произошел раскол на «чужих» и «наших».
Наши и чужие — ключевые и лейтмотивные понятия в книге. Противоречия, столкновения между олицетворяющими их
силами, личностями воспринимаются писателем Распутиным
и журналистом Кожемяко как знак беды: «Перед нами уже
не Россия, а ее расхристанное подобие, нечто иное и малоузнаваемое». Преображения страны и народа, как и в 1917 г.,
не случилось, а странное мистическое перерождение очевидно. Справляться с общенациональной бедой, считают они,
придется по-пушкински — «самостояньем человека», которое
поддерживается традиционной верой, привычным образом
жизни: «Нам или придется в короткое время стать сильными,
притом двойной силой — духовной и физической, или готовиться к худшему».
89
Творчество В. Г. Распутина в социокультурном и эстетическом контексте эпохи
Упования на духовную силу общенародного преодоления
распада и разлада не беспочвенны и не безнадежны, ими призывается память об огромном историческом опыте сопротивления «чужим», о способности России к внутреннему преображению, ментальному обновлению, к накоплению и физических,
и духовных сил. Поэтому во всех разговорных темах пятнадцатилетнего диалога господствуют два смысловых и интонационных центра: библейский («Объяли меня воды до души
моей») и державный (богатырская страна не погибнет).
В ведущей для всей книги теме традиций великой русской
культуры эти смыслы и интонации переплетаются и придают
ей оркестровое звучание. В нем узнается радищевская трагедийная нота: «Я взглянул окрест меня, и душа моя страданиями человеческими уязвлена стала» — она и вошла в название
книги — «Боль души». Все суждения о судьбе России пронизаны
гоголевской мелодией возможного преображения; тургеневским
отчаянием «при виде всего, что совершается дома»; прославлением пушкинского гения, как в юбилейном слове Ф. М. Достоевского; толстовским гражданским отрицанием — «Не могу
молчать!». В симфоническом развитии ключевых лейтмотивов
проявляется эстетическое восприятие и отражение реальности,
как и эстетическое отношение к ней, для которого всякое новое
время значительно тем, что оно переходит в вечность.
На эстетическое оформление зафиксированных в книге
размышлений указывают не только название, музыкальное
развитие главных тем, сквозная речевая интонация, но и те
интеллектуальные, символические способы выхода из кризиса, которые обсуждаются в диалогах. В частности, собеседники понимают, что глобальный конфликт, в который вступила
Россия, нужно преодолеть переменой сознания — мыслительно. Нельзя не подчеркнуть, что и по суждениям позднего Л. Н. Толстого все в мире меняется только с переменой
мысли: сначала возникают иные мысли, потом изменяется
реальность. В книге «Боль души» зафиксирована произошедшая в мире и стране перемена мысли — и в отрицательном,
и в положительном направлении. В характере, логике, тоне,
смыслах распутинских размышлений предстают традиционными символами те черты великой русской культуры, на
которые следует опираться, совершая исторический переход
к иной России: религиозно-нравственный строй образа жизни
и мышления; гражданственность и державность самосознания; аскетичный и мужественный дух противостояния «чужому»; способность к пророчеству и мессианству; гармоничное
единство внутреннего и внешнего поведения.
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]