Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Табу
.pdf
ТАБУ
– Усосо сказал: «Настало время дать Ямма и женам
их столько подарков, сколько может привезти зараз огненная пирога белых людей». Этим решением он привел
в ярость Хамигея, который, как вам известно, весьма
вспыльчив. Хамигей не желал, чтобы вы получили даже
по пуговице, вроде тех, великий Умоти, которые ты вырвал из моих брюк и повесил на шею. Усосо и Хамигей
кончили спор поединком. Три раза огненный дротик Хамигея угрожал сердцу Усосо, и три раза Усосо бил палицей по голове Хамигея; наконец, победил Усосо. Боги
устали; Усосо, коснувшись меня рукой, сказал: «Пусть
завтра все Ямма, женщины, воины, старики и дети сядут
в свои пироги и плывут к югу от восхода до полудня. Тогда увидят они дымящуюся огненную пирогу белых, засевшую в зубчатой скале, покинутую людьми, и найдут
на ней очень много красных, белых и зеленых платков,
кроме того, очень много гладких пуговиц с прекрасными
желтыми ушками. Есть там еще розовые и голубые бусы,
и все, что носит на себе племя белых, все, что блестит,
болтается, стучит и звенит у белого человека на животе
и в карманах. Всего этого так много… о, Ямма, Усосо –
великий благодетель черных людей!»
Я упал, изрыгая пену и вопли. Восхищенные дикари
плясали вокруг меня, хлопая друг друга по костлявым бокам. Умоти, улыбаясь во весь рот, мечтательно теребил
висящую на шее пуговицу. Мне показалось, что я присутствую на адском рауте, где черти сошли с ума.
В этот вечер на радостях убили трех стариков и съели
их. Я слышал издали, как дерутся и сквалыжничают из-за
какой-то лодыжки. Я же потирал руки, предвкушая вы-
31
Александр ГРИН
сокое наслаждение, – выйти из надоевшего шалаша
к морю и всей земле.
В эту же ночь некая согбенная тень, припадая к земле,
в мраке и тишине спящего острова пробралась на отмель, где перевернутые вверх дном, лежали тридцать
узких пирог, и оставалась возле них около двух часов. Это
был я. Рискуя рукой и жизнью, я продырявил днища всех
тридцати пирог с помощью птичьей кости, наделав много хорошеньких круглых отверстий, и тщательно замазал
их клейкой глиной, которая по предварительному испытанию могла выдержать с полчаса воду, не размокая. Всю
эту ажурную работу я искусно покрыл илом и гнилью
водорослей. От нервного напряжения я, вернувшись
в шалаш, долго не мог уснуть и проснулся на рассвете,
когда, в светлом огне зари, дымится трава.
VI
Ничего особенного во время сборов и отправления
дикарей за пуговицами не произошло. С ясными и спокойными лицами садились бедняги в предательские пироги, изредка забегая ко мне справиться, подтвердил ли
сегодня Усосо свое щедрое обещание. Я важно говорил
с ними и предрекал большое количество пуговиц. В пироги расселись все, и ни единой живой души человеческой не осталось в деревне, кроме меня.
Знаменательное событие это произошло 15 августа
1988 года. К полудню я рискнул выйти из шалаша, плача
от радости. Я подошел к морю. В спокойной дали его
нельзя было заметить никаких признаков человеческого
32
ТАБУ
дыхания. Свершилось. Я направился в священную рощу
и посшибал идолы Хамигея, Таконтея и Вакоса, не пощадив также Усосо. Я выместил им глупое «табу» на раскрашенных их физиономиях, посидев поочередно на
каждой. Затем я поджег рощу и все шалаши, наблюдая
пожарище с ближайшего холмика. Я был свободен.
После этого я стал жить в лесу, устраивая ловушки
зверям и птицам. Полтора года я поддерживал ночью
на береговой скале сильный огонь, пока не заманил бельгийского шкипера. Все кончилось, как дурной сон. Я утопил деревню, но совесть моя чиста и сон крепок. Я сделал
это по праву насилия, употребленного надо мной, хотя –
видит бог – предпочел бы другие способы. Нельзя жевать человека.
НАИВНЫЙ ТУССАЛЕТТО
Герцог Сириан, изувеченный страстью к ослепительной Ризалетте Бассо, которая, что не было уже ни для
кого секретом, обратила светлое внимание на казначея
двора, Стенио Герда, улыбаясь ему при всех радостно
и открыто, – сделал то, что подсказывали ему кровь
и кулак.
Об этом через несколько столетий дошли сведения,
более поучительные, чем достоверные, но, сверив переставшие биться, истлевшие в могилах сердца с живыми
сердцами нашего века, мы все-таки подойдем к истине,
и время исчезнет.
Герцог, расфранченный, хлыщеватый мужик, убийца
и трус, мало напоминал аристократов нашего времени,
изучающих естественные науки.
Теперь пусть говорит и расскажет о своем позоре дворянин Туссалетто. Рассказ ведется от первого лица, все
описанное Туссалетто относится, по-видимому, к семидесятым годам шестнадцатого столетия.
I
Пока я торговал краденую арабскую лошадь, во двор
въехал гонец и, покинув седло, подал мне письмо от герцога Сириана.
Давно забытый милостями его светлости, я стоял
с опушенной головой, не решаясь прочесть послание.
Меня озарили воспоминания: в деревенской глуши, где
кричат лишь мулы и петухи, а люди смиренно проходят
34
ТАБУ
жизнь, уповая на милосердие божье, – всякое письмо
подобно уличной драке или пожару, тем более письмо
славного, живого вовеки веков герцога Сириана.
Голубой день и сизые холмы за оградой; рев сгоняемых стад; красная пыль дорог и босоногие женщины,
по вечерам после рабочего дня развлекавшие Туссалетто
в тишине спальни, все это перестало существовать для
меня, пока я, с сильно бьющимся сердцем, держал в руках письмо герцога. Я вспомнил, что всего два года назад
мои отношения к нему не оставляли желать ничего лучшего. Я был поверенным его сердечных забав, и благодаря мне он нарушил столько молодых женских снов,
сколько в гранате семечек. Я доставал ему тоненьких
и полных девушек, не жалея себя. Иногда в моих руках
билась и более опасная добыча – замужние женщины,
клохтавшие от испуга наподобие раскормленных кур
в пальцах торопливого повара, но все чудесно сходило
с рук. Меня просто оклеветали. Герцог требовал, чтобы
я посмотрел ему прямо в глаза. Я сделал это, боясь смерти, но все было испорчено. Иуда Консейль напоил меня
толченым стеклом, я заболел, покрылся сыпью и струпом, так что перестал обращать на себя внимание герцога и улизнул. Хуже всего то, что Консейль сам рассказал
об этом, а герцог смеялся.
Герцог, наполовину шутя, наполовину ругаясь, писал
следующее:
«Любезнейший прощелыга Туссалетто! Перестаньте сердиться на меня и приезжайте
сегодня ночью. Вы знаете, что я всегда рад вас
35
Александр ГРИН
видеть. Я пригласил изысканное общество,
а вам, старый дурак, советую явиться немедленно: дело прежде всего. Сколько вы натравили зайцев с этим бродягой, косноязычным
моим однофамильцем? Не унижайся, Туссалетто, он хитрее меня. Желаю видеть твой
черный мозг у себя как можно скорее.
Ваш бедный, нищий, старый, больной, сле-
пой и преданный герцог Сириан».
Я выронил письмо, испуг мой передался посыльному.
Он стоял с разинутым ртом, бледный, ожидая, что я упаду или начну лаять от страха. Я вспотел и дрожал, но, насколько мог, овладел собой.
Первым помыслом моим было бежать, бросив все,
переодеться и скрыться, но, вспомнив участь Луиджи
и многих других, умиравших под ударами прежде, чем
успевали оглянуться на покидаемый дом, я понял все
безумие явной трусости. Меня убили бы те невидимые,
на обязанности которых лежит стеречь обреченного человека, зевая за углами оград или лежа в придорожных
канавах, пока жертва, думая, что еще есть время спастись, смотрит на горизонт.
Такое же письмо, как и я, получил на моей памяти
Гандио. Он, не теряя времени, написал завещание и исповедался. Во время танцев кинжальщик подставил ему
ногу и, повалив, пробил горло несчастного с такой силой, что лезвие сломалось о плиту пола. Режи, раздушенный, счастливый тем, что сидит рядом с герцогом, упал
с недопитым стаканом в руках, отравленный шутя, мимоходом, на всякий случай. А Скарабулло, избегая уда-
36
ТАБУ
ров, бросился сам с террасы, разбив голову. Герцог
во всех таких случаях делая вид, что ему дурно, требовал
холодной воды.
Снова перечитав письмо герцога, я сказал «прости»
всякой надежде. Черный нимб смерти остановился над
моей головой.
Все знали хорошо его манеру писать и таких случаях.
Он кривлялся и хныкал, грубил и угрожал одновременно;
новый позыв к убийству водил его рукой, но гнусная
стыдливость палача претила выразиться откровенно, –
иезуиты научили его приличиям.
«Косноязычный бродяга-однофамилец» – Лука, младший брат герцога, приближенных и друзей которого Сириан истреблял при каждом удобном случае, – охотясь,
провел у меня ночь. Намеки герцога ясны и просты. Лука,
к вечеру совершенно пьяный, жаловался мне на брата
за то, что тот, поддавшись гневу, рассек, ослепив на один
глаз, лицо Чезаре, племяннику Луки, человеку несдержанному на язык, но честному.
Он подмигивал мне, усмехался, кивая головой в такт
моим судорогам перед его братом Сирианом, и жал мне,
лукавя, как вся их порода, руку, просил сыска и плакал
позеленевшими от злобы глазами.
Разумеется, нас подслушали. Мысль о близкой смерти
приводила меня в отчаяние. Умереть за то, что слушал чужую болтовню и из вежливости кивал головою?! Меня
мутило от страха и тоски. Я люблю жить и согласен стать
последней собакой, клещом в грязной ноге нищего, червем, улиткой, но не трупом.
37
Александр ГРИН
Я несчастнее гусеницы, потому что одарен мыслью,
божественным началом вселенной, и должен беспомощно созерцать свое собственное уничтожение.
– Сириан, умирающие приветствуют тебя!
II
Когда умирает дворянин, лицо его скорбно, но не трусливо. С этим навязчивым представлением о благородном
конце я появился во дворце герцога, но, вспомнив о близкой смерти, упал духом.
Когда я прибыл, у дверей герцогского покоя собрались следующие: Стенио Герд, три племянника Строцци
и неизвестные мне люди с темными лицами.
Я посмотрел на Стенио, он тихо улыбался, смотря
на дверь. Я стал в самом дальнем углу, мысленно падая
прахом.
Долго все молчали или разговаривали вполголоса, или
шепотом; наконец вышел герцог.
Дверь распахнулась стремительно, я увидел небесноголубой бархат, лицо разъяренной летучей мыши, серые
волосы и глаза, полные тусклого коварства.
Взглянув на меня, герцог Сириан оживился; я понимал его: добыча стояла перед ним; убийца ликовал, стал
жеманным, когтистым, впал в ужасную шутливость удава, болтающего хвостом.
– Туссалетто! Красавец! – и герцог поманил меня
пальцем; затем, сунув бороду в рот, стал грызть ее, смотря
снизу вверх.
38
ТАБУ
Я подскочил, кланяясь с тьмой и тоской в душе,
не в силах будучи отвести взгляд от прыщеватой щеки,
засевшей в голубом кружеве.
– Н-но-но!.. – сказал герцог, погрозив пальцем, и вдруг
похоронным огнем бьющие глаза его скрылись; он закрыл их, стал тяжело дышать и, повернувшись круто,
ушел. Я оглянулся, увидел торчащие хвостами рапиры,
испуганные лица вокруг; зазвенело в ушах.
Трое неизвестных с черными усами, отойдя в сторону,
склонили друг к другу уши, оглядываясь на меня и секретно шепчась. Растерянность страха лишила меня достоинства, я осмотрелся, все наполнявшие зал смотрели
сурово и подозрительно, один Стенио улыбался, бесцеремонно рассматривая меня в упор, подняв брови, как бы
удивляясь чему-то…
Трое, в далеком углу близ арки, продолжали зловещее
свое совещание, а я, сбитый с толку, огорошенный и несчастный, бросился к ним, желая прервать кровавое их
соглашение, так как речь шла – я чувствовал – обо мне.
Я подбежал к ним, и они расступились, кланяясь хмуро
и неохотно. Умоляюще посмотрев на всех я сказал:
– Если вы издалека, я все могу сделать, герцог меня
любит и слушает.
Все трое отвесили по поклону, и первый сказал:
– Я Гонзалес, я прибыл по приказанию герцога.
Второй, взмахнув шляпой, прибавил:
– Я Перуджио и нахожусь здесь по всемогущему желанию герцога.
Третий, кланяясь еще раз, прибавил:
– Его воля. А?
39
Александр ГРИН
Стараясь, насколько можно, сдержать трепет, я отскочил задом, кланяясь ниже всех. В это время в дальнем
углу покоев несколько раз быстро и звонко ударили в колокол. Вдруг стих шепот и разговоры вполголоса и, рванув дверь, выбежал, схватив меня за руку, Сириан. Он
молчал, а с ним все, и я слышал, как жужжит у стекла
муха.
– Туссалетто! За мной! – Меня как бы потянули
за цепь, и я, не слыша ног, вошел за властной спиной
в спальню.
Герцог, бросив меня у порога, подбежал к столу, где
было вино, и налил огромный кубок. Он жадно пил, обливая бороду и грудь, но не замечал этого.
За дверью слышались топот, возня и глухое дыхание.
– А! Меня убивают! – закричал Стенио Герд; узнав его
голос, я стиснул руки, пытаясь унять их дрожь.
– Молчать! – вскричал Сириан, подняв голову. – Это
дерутся солдаты. Я их повешу.
Чик-чик-чик-чик – это лязгали шпаги.
– Помогите! – еще раз закричал Стенио.
– Я тебе помогу! – сказал герцог.
Затем наступила тишина. Я стоял, но не смел стоять,
дышал, но не смел дышать.
– Боже, отпусти ему грехи! – пробормотал герцог,
склонив голову.
– Ваша светлость, – решился произнести я, – эта отличная погода… охота…
– Молчи, дурак, – заявил герцог. Он подошел ко мне,
покачиваясь, и нежно поцеловал меня в лоб. – Ступай
к Ризе Бассо. Вот ключ.
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]