Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Табу
.pdf
ТАБУ
литвенным шепотом, способным растрогать очковую
змею, я произнес:
– Ваше сиятельство. Разбитый отчаянием, я умираю
с голода.
Привидение остановилось. В очках блеснул свет –
прохожий направил на меня свои фосфорические зрачки. Невообразимо противным голосом этот человек произнес:
– Человека труд кормит, а не беструдие. Работай, а затем – ешь.
– Это палка о двух концах, – возразил я. – Немыслимо работать под кишечную музыку, так сказать.
– А, – сказал он, сморкаясь в шарф, которым была
окутана его шея. – Сколько же тебе нужно фунтов в день
пищи?
– Фунта четыре, я полагаю.
– Разной?
– Хорошо бы… да.
Урод полез в карман, извлек сигару и закурил, бросив
мне спичку в лицо. Это было уже многообещающей фамильярностью, и я вздрогнул от радости.
– Как зовут?
– Альдо Путано.
– Профессия?
– Но, – торопливо возразил я, – что такое профессия?
Я умею все делать. В прошлом году я служил у драгомана
в лакеях, а в этом рассчитываю быть чем угодно, вплоть
до министра. Беструдие же и порицаю.
– Хорошо, – проскрипел он. – Я нанимаю тебя служить в цирке. Обязанности твои не превышают твоих
умственных способностей. Потом узнаешь, в чем дело.
121
Александр ГРИН
Жалованье: кусок мыла, вакса, пачка спичек, фунт табаку,
четверка калмыцкого чая, два фунта сахарного песку
и сорок четвертаков в месяц, что составит десять рублей.
– Быть может, – робко возразил я, – вы назначите
мне шестьдесят четвертаков, что составит совершенно
точно – пятнадцать рублей.
– Будь проклят, – сказал он. – Идешь? Я зябну.
– Я следую за вами, ваше сиятельство.
II
Представление
Самое пылкое воображение не могло бы представить
того, что удалось увидеть мне в этот вечер. Шагая за чудесным патроном, я через несколько минут приблизился
к круглому деревянному зданию, освещенному изнутри;
у подъезда извозчики и автомобили. На фронтоне сияла
огромная, малеванная красной краской, полотняная вывеска:
ЦИРК ПРЕСЫЩЕННЫХ
Небывало! Невероятно!
Раздача пощечин!
Истерика и др. аттракционы
Мы прошли в деревянную пристройку. При свете
жестяной лампы сидело здесь несколько человек. Некоторые из них были одеты в шкуры зверей и потрясали
палицами; другие, в отличных фраках и атласных жилетах, звенели тяжелыми кандалами на руках и ногах;
122
ТАБУ
третьи щеголяли дамскими туалетами и путались в тренах. Волосатые декольте их были ужасны.
– Он будет служить, – вскричал патрон, указывая
на меня.
Рев, звон кандалов и жеманный писк приветствовали
эти слова.
– Альдо, – сказал патрон, – ты выйдешь на арену
со мной. Когда я дерну тебя за волосы, кричи: «Горе мне,
горе».
– Да, маэстро.
– Громко кричи.
– Да, маэстро.
Он дал мне пинка, и я, услышав вслед: «Смотри представление», – выбежал через конюшню к барьеру. Блеск
люстр ослепил меня. Цирк был полон, нарядная толпа
зрителей ожидала звонка. Осмотревшись, я увидел, что
лица публики бледны и воспаленны, синеватые тени
окаймляют большинство тусклых глаз; иные же, румяные,
как яблоко, лица были противны; на эстраде играл оркестр. Инструменты оркестра заинтересовали меня: тут
были судки, подносы, самоварные трубы, живая ворона,
которую дергали за ногу (чтобы кричала), роль барабана
исполнял толстяк, бивший себя бутылкой по животу. Капельмейстер махал палкой, похожей на ту, которой протыкают сига. Гром музыки нестерпимо терзал уши. Наконец, оркестр смолк, и на арену выбежал мой патрон
с ужасной своей кандально-декольтированной свитой;
эти люди тащили за собой собаку, клячу-одра и сидевшего на одре верхом деревенского парня в лаптях.
– Вот, – сказал патрон, указывая на перепуганную собаку, – недрессированная собака.
123
Александр ГРИН
Раздались аплодисменты.
– Собака эта, – продолжал патрон, – замечательна
тем, что она не дрессирована. Это простая собака. Если ее
отпустить, она сейчас же убежит вон.
– Бесподобно! – сказал пшют из ближайшей ложи.
– В обыкновенных цирках, – патрон сел на песок, –
все дрессированное. Мы гнушаемся этим. Вот, например, – крестьянин Фалалей Пробкин, неклоун. «Неклоун». Это его профессия. Вот – недрессированные – корова и лошадь.
Кое-где блеснули монокли и лорнеты. Публика внимательно рассматривала странных животных и неклоуна. Я чувствовал себя нехорошо. В это время, косо поглядев в мою сторону, патрон схватил меня за волосы и вытащил на середину арены.
– Теперь, – сказал он, – чтобы вы не скучали, я буду
щекотать нервы. Слушайте вы, негодяи! – Тут его пальцы крепко впились мне в затылок, и я пронзительно
заорал:
– Горе мне, горе!
– Да, – продолжал он, – пройдохи, плуты, лгуны,
мошенники и подлецы. Облить бы вас всех керосином! Я, Пигуа де Шапоно, даю ряд великих советов.
Советы – это второе отделение. Проповедь любви,
жизни и смерти! Красивая и интересная жизнь может быть приобретена с помощью следующих предметов: электромотора, мясного порошка и вставных
челюстей.
– Горе мне, горе!
– Что касается любви, то лучший рецепт следующий:
встав рано, следует обтереться холодной водой, выпить
124
ТАБУ
стакан сливок с мадерой, съесть сотню петушьих гребешков, дюжину устриц, пикули, кайенский перец, запить
все это стаканом гоголь-моголя, чашкой шоколада, абсентом и затем купить хорошую лодку. В эту лодку можно заманить женщину… трум-тум-тум.
– Горе мне! – возопил я, хватаясь за волосы, потому
что пальцы Пигуа де Шапоно почти вырывали их.
– Относительно смерти, – ораторствовал Пигуа, –
посоветую вам, для приобретения бессмертия, ворваться
в какой-либо музей, отбить головы у Венер, облить пивом
пару знаменитых картин, да еще пару изрезать в лохмотья, и – бессмертие состряпано.
Но дома (если вы попадете домой) нужно написать
мемуары, где вы признаетесь, что вы повесили кошку
и проглотили живого скворца.
– Горе мне! Больно!.. – застонал я.
Публика неистовствовала. Гром одобрения заглушил мой жалобный вопль. Опасаясь, что Пигуа подаст больше советов, чем у меня на голове волос, я вырвался, сшиб с патрона цилиндр и уже осматривался,
в какую сторону удирать, как вдруг раздались крики:
«Пожар! Спасайтесь! Горим!», – и началось невообразимое.
III
Конец нового цирка
Все смешалось. Люди прыгали друг через друга, дрались, падали; женщины, падая сотнями в обморок, загораживали проходы и висли обременительным грузом
на руках проклинающих их в эту минуту отцов, мужей
125
Александр ГРИН
и любовников. Арена опустела. Все бросились к боковым
проходам, и меня раза три сбили с ног, прежде чем
я успел, шагая по головам и плечам, выскочить на наружную лестницу. Огня еще не было видно, но скоро он показался и осветил площадь мрачными отблесками. Проклиная Пигуа де Шапоно, от рук которого до сих пор
щемило затылок, я отбежал в сторону от горящего здания и сел на тумбочку, рассматривая пожар.
Пулей вылетали из проходных дверей спасшиеся
от огня зрители; остальные же, без сомнения, не успев
обессмертить себя, скромно оканчивали жизнь внутри
цирка. Мне это понравилось. В нашей бедной жизни так
мало развлечений, что на пожар, обыкновенно, сбегаются целые кварталы, и, боже сохрани, чтобы я видел в толпе зрителей сочувствующее погорельцам лицо. Тупо,
страшно, дико смотрит на пожар бессмысленная толпа,
и я, как ее сын, мог ли смотреть иначе? Сначала я был
действующим лицом, а теперь стал зрителем.
Цирк сгорел быстро, как соломенный. Сгорел. Мертвые срама не имут.
ЖИЗНЕОПИСАНИЯ
ВЕЛИКИХ ЛЮДЕЙ
I
«Набело и начерно! Набело и начерно!» – твердил,
подперев голову руками, Фаворский; элегически пьяный,
он чувствовал себя несокрушимой силой, гением, озаренным молниями. Перед ним стояли треска с луком, лекарство из казенной винной лавки и зеленые пивные бутылки, в которых, подобно лесному солнцу, сверкало трактирное электричество.
– Начерно – это что я в душе пережил и переживаю, – бормотал Фаворский, – это, следовательно, мои
мысли. А набело – мысль, воплощенная в жизнь. Сама
жизнь. Жизнь, сотворенная властной волей Фаворского.
Эх! – вскричал он, тяжело осматривая трактирный зал,
где у потолка, чихая от табачного дыма, отчаянно заливался больной жаворонок, – да, – царит пошлость здесь,
на земле, и в пошлости этой я, пленный жаворонок…
томлюсь!
– А сколько сегодня градусов? – услышал он неожиданно обращенный к нему вопрос с соседнего столика.
Фаворский высокомерно повернул голову. Пухлые,
смеющиеся глаза на кирпично-красном лице, бесцеремонно подмигивая и усмехаясь, рассматривали Фаворского. Спросивший был одет в теплый меховой пиджак,
шарф и валенки. Усы и бороденка этого человека были
как бы между прочим; казалось, что и без них лицо оста-
127
Александр ГРИН
нется тем же язвительно-благодушным, крепким и пожилым.
– Я вижу, – презрительно сказал Фаворский, – что вы
оттуда же.
– То есть? Что-то я…
– Из мира пошлости.
– Это что я насчет градусов-то спросил?
– Оно самое.
– Хм! Меня зовут Чугунов, – медленно, в прискорбном раздумьи, произнес человек в валенках, – да, Чугунов
моя фамилия. Сорок лет я живу на сей юдоли, а такого
чудака, как вы, папаша, еще не видывал.
– Разве вы не понимаете, – горячо заговорил хмельной Фаворский, – что градусы – пошлость, не нужны
вам? Теплее вам будет или холоднее, если узнаете? Нисколько.
– Как смотреть, милый.
– Ну и смотрите.
Фаворский отвернулся. Навязчивый Чугунов был ему
противен и жалок, являя собою темную каплю мещанского моря, из хлябей которого тянулся в горнюю высь
двадцать семь лет сын кладбищенского дьячка Фаворский. Вино и слезы бушевали в его груди. Пьяный, он
никогда не сомневался в том, что ему суждено свершить
нечто великое, изумительное, громоподобное. Но что?
Семнадцати лет выгнали его из семинарии за непочтение к Авессалому, которому гласно, при экзаменаторах,
советовал он задним числом не болтаться, уцепившись
волосами за дерево, а отсечь мечом шевелюру и бежать.
Фаворский был поочередно поэтом, романистом, изобретателем и, вместе с тем, кормился черной канцеляр-
128
ТАБУ
ской работой присутственных мест. Его гнали из редакции, смеясь в лицо; модель летательной машины, построенная им с помощью клея и ножниц из картона,
валялась на чердаке, после постыдных мытарств среди
серьезных людей; его картину «Страшный суд», на которой был изображен дьявол в виде орангутанга, хворающего желудком, давно использовали пауки одной
из лавок толкучего рынка, куда, по цене рамы, за полтора рубля продал ее Фаворский бойкому костромичу.
Жил этот странный, с бледной, как тень, жизнью, человек пылким восторгом перед величием великих мира
сего; с их светлой и трагической высоты смотрел он
на все, кроме себя.
– Мусью! – сказал Чугунов. – Обиделся, что ль?
– Да. За человека обиделся. Но… не ведаем, что тво-
рим.
– Аминь-с. Разрешите присесть?!
– Я разрешу, – сказал, добрея от частых рюмок, Фа-
ворский, – но что? Какая цель ваша?
Чугунов не спеша перебрался со своей водкой за столик Фаворского. Устроившись поудобнее, сняв шапку
и положив локти на стол, он налил рюмки, чокнулся, выпил, закусил крутым яйцом и сказал:
– Цели нет-с. А задели вы меня, да-с. Что есть пошлость, я, изволите видеть, понимаю-с, а как вы меня
этим обозвали, то что же, по-вашему, наоборот?
– Наоборот? – Фаворский поднял брови и улыбнулся. – Поймете ли вы? Величие духа.
– Духа?
– Да.
– Души, то есть, это?
129
Александр ГРИН
– Ну, души.
– Вот и задача. Вы с величием или без оного?
– Человек, – грустно и важно сказал Фаворский, проливая водку, – человек, – знаешь ли ты, что были Рафаэль, Наполеон, Дарвин, Байрон, Диккенс, Толстой, Ницше и прочие?..
– Некоторых слыхал.
– Они – люди.
– Все конечно.
– Брат мой! – вскричал Фаворский, – ты и я – во тьме.
Но там… там, у них, сколько света, гения, подвигов, божественного восторга! Лучезарность! И слава! И высокое…
выше горного снега! Вот образец!
– Сумнительно. Потому они, хотя и высоко летают,
одначе было всего.
– Как – всего?
– А так. Водку пили… ну, вино, один черт, в карты
играли и женщинами баловались.
– Вы глупый, Чугунов, очень глупый.
– Величия души не имею. Душа у меня, так говоря,
тесная, с подковырцем. Зацепит за что – давай! А зацепок у меня не занимать стать. Да вы кто будете?
– Валентин Прокопиевич Фаворский, сын диакона,
а служу… сейчас я не служу, без места.
– Так. С папашей изволите жить?
– Да… с папашей.
– Вот зацепки, я говорю. Пожрать, похряпать, для
меня первое дело. Нынче едок-то, знаете, более в зубах
ковыряет, чем вилкой по жареному. Я на это дело крутой. Ем – за ушами трещит! Выпить горазд, чайку попить – ах, хорошо! И люблю я еще, друг ты мой, самую
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]