Степной король Лир

Но тут с тяжким грохотом бухнула последняя труба, и среди мгновенно взвившегося облака желтой пыли Харлов, испустив пронзительный крик и высоко и подняв окровав­ленные руки, повернулся к нам лицом. Слеткин опять в него прицелился.

— Поздно, голубушка, — заговорил он, и каждое его сло­во звенело, как медь. — Поздно шевельнулась каменная твоя душа! Под гору покатилось — теперь не удержишь! И не смотри ты на меня теперь! Я — пропащий человек! Ты посмотри лучше на своего Володьку: вишь, какой красавчик выискался! Да на свою эхиденную сестру посмотри; вон ее лисий нос из окошка выставляется, вон она муженька-то подуськивает! Нет, сударики! Захотели вы меня крова ли­шить, так не оставлю же я и вам бревна на бревне! Своими руками клал, своими же руками разорю — как есть одними руками! Видите, и топора не взял!

— Викентий Осипович! позвольте я выстрелю, — обра­тился Слеткин к Квицинскому, — я ведь больше для стра­ха, ружье у меня заряжено бекасинником. — Но не успел еще ответить ему Квицинский, как передняя пара стропил, яростно раскаченная железными руками Харлова, накрени­лась, затрещала и рухнула на двор — и вместе с нею, не буду­чи в силах удержаться, рухнул сам Харлов и грузно треснул­ся оземь. Все вздрогнули, ахнули... Харлов лежал неподвижно на груди, а в спину ему уперся продольный верхний брус крыши, конек, который последовал за упавшим фронтоном.

перемена, постоянно вызываемая во всех сердцах неожи­данным или ожиданным (все равно!) появлением смерти, ее торжественность, важность и правдивость — не могли не поразить меня. Я и был поражен... Но со всем тем мой смущенный детский взор заметил тотчас многое: он заме­тил, как Слеткин, проворно и робко, словно краденую вещь, швырнул в сторону ружье, как он и жена его оба мгновенно стали предметом хотя безмолвного, но общего отчуждения, как сделалось пусто вокруг них... На Евлампию, хотя вина ее была, вероятно, не меньше сестриной, это отчуждение не распространялось. Она даже некоторое сожаление к себе возбудила, когда повалилась в ноги скончавшемуся отцу. Но что и она была виновата, — это все-таки чувствовалось всеми. «Обидели старика, — промолвил один седоватый го­ловастый крестьянин, опираясь, как некий древний судья, обеими руками и бородою на длинную палку, — на вашей душе грех! Обидели!» Это слово «обидели!» тотчас было при­нято всеми, как бесповоротный приговор. Правосудие на­родное сказалось, я понял это немедленно. Я заметил также, что на первых порах Слеткин не смел распоряжаться. Без него подняли и понесли тело в дом; не спросясь его, священ­ник отправился за нужными вещами в церковь, а староста побежал в деревню справлять подводу в город. Сама Анна Мартыновна не решилась обычным начальническим тоном приказать поставить самовар, «чтоб теплая вода была — об­мыть покойника». Ее приказание походило на просьбу — и отвечали ей грубо...

Дня через три происходили похороны Мартына Петро­вича на счет матушки, которая очень огорчилась его смер­тью и приказала не жалеть издержек. Сама она не поехала в церковь, — потому что не хотела, как она выражалась, ви­деть тех двух мерзавок и гадкого того жиденка; но послала Квицинского, меня и Житкова, которого, впрочем, с того времени иначе уже не величала, как бабой! Сувенира она на глаза к себе не пускала и долго потом еще гневалась на него, называя его убийцей своего друга. Опала эта была ему весь­ма чувствительна: он постоянно расхаживал на цыпочках по комнате, соседней с той, где находилась матушка, предавал­ся какой-то тревожной и подлой меланхолии, вздрагивал и шептал: «Чичас!»

ство, — тот великий грех поступил теперь в ведение единого праведного Судии и что, следовательно, им уже не для чего было беспокоиться и негодовать. Они усердно молились за душу покойника, которого при жизни особенно не любили, даже боялись. Очень уже круто наступила смерть.