Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Поединок
.pdf
шом городе. Дворяне и те, кто хотя с маленьким состоянием, идут в земские начальники. Положим, остаются
люди чуткие, с сердцем, но что они делают? Для них
служба — это сплошное отвращение, обуза, ненавидимое ярмо. Всякий старается выдумать себе какой-нибудь
побочный интерес, который его поглощает без остатка.
Один занимается коллекционерством, многие ждут не
дождутся вечера, когда можно сесть дома, у лампы, взять
иголку и вышивать по канве крестиками какой-нибудь
паршивенький ненужный коверчик или выпиливать лобзиком ажурную рамку для собственного портрета.
На службе они мечтают об этом как о тайной сладостной
радости. Карты, хвастливый спорт в обладании женщинами — об этом я уж не говорю. Всего гнуснее служебное честолюбие, мелкое, жестокое честолюбие. Это —
Осадчий и компания, выбивающие зубы и глаза своим
солдатам. Знаете ли, при мне Арчаковский так бил своего денщика, что я насилу отнял его. Потом кровь оказалась не только на стенах, но и на потолке. А чем это кончилось, хотите ли знать? Тем, что денщик побежал
жаловаться ротному командиру, а ротный командир послал его с запиской к фельдфебелю, а фельдфебель еще
полчаса бил его по синему, опухшему, кровавому лицу.
Этот солдат дважды заявлял жалобу на инспекторском
смотру, но без всякого результата.
Назанский замолчал и стал нервно тереть себе виски
ладонями.
341
— Постойте… Ах, как мысли бегают… — сказал он
с беспокойством. — Как это скверно, когда не ты ведешь мысль, а она тебя ведет… Да, вспомнил! Теперь
дальше. Поглядите вы на остальных офицеров. Ну, вот
вам для примера штабс-капитан Плавский. Питается
черт знает чем, сам себе готовит какую-то дрянь на керосинке, носит почти лохмотья, но из своего сорокавосьмирублевого жалованья каждый месяц откладывает
двадцать пять. Ого-го! У него уже лежит в банке около
двух тысяч, и он тайно отдает их в рост товарищам под
зверские проценты. Вы думаете, здесь врожденная скупость? Нет, нет, это только средство уйти куда-нибудь,
спрятаться от тяжелой и непонятной бессмыслицы военной службы… Капитан Стельковский — умница, сильный, смелый человек. А что составляет суть его жизни?
Он совращает неопытных крестьянских девчонок. Наконец, возьмите вы подполковника Брема. Милый, славный чудак, добрейшая душа — одна прелесть, — и вот
он весь ушел в заботы о своем зверинце. Что ему служба, парады, знамя, выговоры, честь? Мелкие, ненужные
подробности в жизни.
— Брем — чудный, я его люблю, — вставил Ро машов.
— Так-то так, конечно, милый, — вяло согласился
Назанский. — А знаете ли, — заговорил он вдруг, нахмурившись, — знаете, какую штуку однажды я видел на маневрах? После ночного перехода шли мы в атаку. Сбились
мы все тогда с ног, устали, разнервничались все: и офице-
342
ры и солдаты. Брем велит горнисту играть повестку к атаке, а тот, бог его знает почему, трубит вызов резерва.
И один раз, и другой, и третий. И вдруг этот самый — милый, добрый, чудный Брем подскакивает на коне к горнисту, который держит рожок у рта, и изо всех сил трах кулаком по рожку! Да. И я сам видел, как горнист вместе
с кровью выплюнул на землю раскрошенные зубы.
— Ах, боже мой! — с отвращением простонал Ро-
машов.
— Вот так и все они, даже самые лучшие, самые
нежные из них, прекрасные отцы и внимательные мужья, — все они на службе делаются низменными, трусливыми, злыми, глупыми зверюшками. Вы спросите: почему? Да именно потому, что никто из них в службу не
верит и разумной цели этой службы не видит. Вы знаете
ведь, как дети любят играть в войну? Было время кипучего детства и в истории, время буйных и веселых молодых поколений. Тогда люди ходили вольными шайками,
и война была общей хмельной радостью, кровавой и доблестной утехой. В начальники выбирался самый храбрый, самый сильный и хитрый, и его власть, до тех пор
пока его не убивали подчиненные, принималась всеми
истинно как божеская. Но вот человечество выросло и с
каждым годом становится все более мудрым, и вместо
детских шумных игр его мысли с каждым днем становятся серьезнее и глубже. Бесстрашные авантюристы сделались шулерами. Солдат не идет уже на военную служ-
343
бу как на веселое и хищное ремесло. Нет, его влекут на
аркане за шею, а он упирается, проклинает и плачет.
И начальники из грозных, обаятельных, беспощадных
и обожаемых атаманов обратились в чиновников, трусливо живущих на свое нищенское жалованье. Их доблесть — подмоченная доблесть. И воинская дисциплина — дисциплина за страх — соприкасается с обоюдною
ненавистью. Красивые фазаны облиняли. Только один
подобный пример я знаю в истории человечества. Это
монашество. Начало его было смиренно, красиво и трогательно. Может быть — почем знать, — оно было вызвано мировой необходимостью? Но прошли столетия,
и что же мы видим? Сотни тысяч бездельников, развращенных, здоровенных лоботрясов, ненавидимых даже
теми, кто в них имеет время от времени духовную потребность. И все это покрыто внешней формой, шарлатанскими знаками касты, смешными выветрившимися
обрядами. Нет, я не напрасно заговорил о монахах, и я
рад, что мое сравнение логично. Подумайте только, как
много общего. Там — ряса и кадило, здесь — мундир
и гремящее оружие; там — смирение, лицемерные вздохи, слащавая речь, здесь — наигранное мужество, гордая честь, которая все время вращает глазами: «А вдруг
меня кто-нибудь обидит?», выпяченные груди, вывороченные локти, поднятые плечи. Но и те и другие живут
паразитами и знают, ведь знают это глубоко в душе, но
боятся познать это разумом и, главное, животом. И они
344
подобны жирным вшам, которые тем сильнее отъедаются на чужом теле, чем оно больше разлагается.
Назанский злобно фыркнул носом и замолчал.
— Говорите, говорите, — попросил умоляюще Ромашов.
— Да, настанет время, и оно уже у ворот. Время великих разочарований и страшной переоценки. Помните,
я говорил вам как-то, что существует от века незримый
и беспощадный гений человечества. Законы его точны
и неумолимы. И чем мудрее становится человечество,
тем более и глубже оно проникает в них. И вот я уверен,
что по этим непреложным законам все в мире рано или
поздно приходит в равновесие. Если рабство длилось века, то распадение его будет ужасно. Чем громадное было
насилие, тем кровавее будет расправа. И я глубоко,
я твердо уверен, что настанет время, когда нас, патентованных красавцев, неотразимых соблазнителей, великолепных щеголей, станут стыдиться женщины и, наконец,
перестанут слушаться солдаты. И это будет не за то, что
мы били в кровь людей, лишенных возможности защищаться, и не за то, что нам, во имя чести мундира, проходило безнаказанным оскорбление женщин, и не за то, что
мы, опьянев, рубили в кабаках в окрошку всякого встречного и поперечного. Конечно, и за то и за это, но есть
у нас более страшная и уже теперь непоправимая вина.
Это то, что мы слепы и глухи ко всему. Давно уже, где-то
вдали от наших грязных, вонючих стоянок, совершается
345
огромная, новая, светозарная жизнь. Появились новые,
смелые, гордые люди, загораются в умах пламенные,
свободные мысли. Как в последнем действии мелодрамы,
рушатся старые башни и подземелья, и из-за них уже видится ослепительное сияние. А мы, надувшись, как индейские петухи, только хлопаем глазами и надменно болбочем: «Что? Где? Молчать! Бунт! Застрелю!» И вот
этого-то индюшачьего презрения к свободе человеческого духа нам не простят во веки веков.
Лодка выехала в тихую, тайную водяную прогалинку.
Кругом тесно обступил ее круглой зеленой стеной высокий и неподвижный камыш. Лодка была точно отрезана,
укрыта от всего мира. Над ней с криком носились чайки,
иногда так близко, почти касаясь крыльями Ромашова,
что он чувствовал дуновение от их сильного полета.
Должно быть, здесь, где-нибудь в чаще тростника, у них
были гнезда. Назанский лег на корму навзничь и долго
глядел вверх на небо, где золотые неподвижные облака
уже окрашивались в розовый цвет.
Ромашов сказал робко:
— Вы не устали? Говорите еще.
И Назанский, точно продолжая вслух свои мысли,
тотчас же заговорил:
— Да, наступает новое, чудное, великолепное время.
Я ведь много прожил на свободе и много кой-чего читал,
много испытал и видел. До этой поры старые вороны
и галки вбивали в нас с самой школьной скамьи: «Люби
346
ближнего, как самого себя, и знай, что кротость, послушание и трепет суть первые достоинства человека». Более честные, более сильные, более хищные говорили
нам: «Возьмемся об руку, пойдем и погибнем, но будущим поколениям приготовим светлую и легкую жизнь».
Но я никогда не понимал этого. Кто мне докажет с ясной
убедительностью, чем связан я с этим — черт бы его побрал! — моим ближним, с подлым рабом, с зараженным,
с идиотом? О, из всех легенд я более всего ненавижу —
всем сердцем, всей способностью к презрению — легенду об Юлиане Милостивом. Прокаженный говорил: «Я
дрожу, ляг со мной в постель рядом. Я озяб, приблизь
свои губы к моему смрадному рту и дыши на меня». Ух,
ненавижу! Ненавижу прокаженных и не люблю ближних.
А затем, какой интерес заставит меня разбивать свою голову ради счастья людей тридцать второго столетия?
О, я знаю этот куриный бред о какой-то мировой душе,
о священном долге. Но даже тогда, когда я ему верил
умом, я ни разу не чувствовал его сердцем. Вы следите за
мной, Ромашов?
Ромашов со стыдливой благодарностью поглядел на
Назанского.
— Я вас вполне, вполне понимаю, — сказал он. —
Когда меня не станет, то и весь мир погибнет? Ведь вы
это говорите?
— Это самое. И вот, говорю я, любовь к человечеству выгорела и вычадилась из человеческих сердец. На
347
смену ей идет новая, божественная вера, которая пребудет бессмертной до конца мира. Это любовь к себе,
к своему прекрасному телу, к своему всесильному уму,
к бесконечному богатству своих чувств. Нет, подумайте,
подумайте, Ромашов: кто вам дороже и ближе себя? Никто. Вы — царь мира, его гордость и украшение. Вы —
бог всего живущего. Все, что вы видите, слышите, чувствуете, принадлежит только вам. Делайте, что хотите.
Берите все, что вам нравится. Не страшитесь никого во
всей Вселенной, потому что над вами никого нет и никто
не равен вам. Настанет время, и великая вера в свое
Я осенит, как огненные языки святого духа, головы всех
людей, и тогда уже не будет ни рабов, ни господ, ни калек, ни жалости, ни пороков, ни злобы, ни зависти. Тогда люди станут богами. И подумайте, как осмелюсь
я тогда оскорбить, толкнуть, обмануть человека, в котором я чувствую равного себе, светлого бога? Тогда
жизнь будет прекрасна. По всей земле воздвигнутся легкие, светлые здания, ничто вульгарное, пошлое не
оскорбит наших глаз, жизнь станет сладким трудом, свободной наукой, дивной музыкой, веселым, вечным и легким праздником. Любовь, освобожденная от темных пут
собственности, станет светлой религией мира, а не тайным позорным грехом в темном углу, с оглядкой, с отвращением. И самые тела наши сделаются светлыми,
сильными и красивыми, одетыми в яркие великолепные
одежды. Так же как верю в это вечернее небо надо
348
мной, — воскликнул Назанский, торжественно подняв
руку вверх, — так же твердо верю я в эту грядущую богоподобную жизнь!
Ромашов, взволнованный, потрясенный, пролепетал
побледневшими губами:
— Назанский, это мечты, это фантазии!
Назанский тихо и снисходительно засмеялся.
— Да, — промолвил он с улыбкой в голосе, — какойнибудь профессор догматического богословия или классической филологии расставит врозь ноги, разведет руками и скажет, склонив набок голову: «Но ведь это
проявление крайнего индивидуализма!» Дело не в страшных словах, мой дорогой мальчик, дело в том, что нет на
свете ничего практичнее, чем те фантазии, о которых теперь мечтают лишь немногие. Они, эти фантазии, вернейшая и надежнейшая спайка для людей. Забудем, что
мы — военные. Мы — шпаки. Вот на улице стоит чудовище, веселое, двухголовое чудовище. Кто ни пройдет мимо него, оно его сейчас в морду, сейчас в морду. Оно меня
еще не ударило, но одна мысль о том, что оно меня может
ударить, оскорбить мою любимую женщину, лишить меня
по произволу свободы, — эта мысль вздергивает на дыбы
всю мою гордость. Один я его осилить не могу. Но рядом
со мною стоит такой же смелый и такой же гордый человек, как я, и я говорю ему: «Пойдем и сделаем вдвоем так,
чтобы оно ни тебя, ни меня не ударило». И мы идем.
О, конечно, это грубый пример, это схема, но в лице это-
349
го двухголового чудовища я вижу все, что связывает мой
дух, насилует мою волю, унижает мое уважение к своей
личности. И тогда-то не телячья жалость к ближнему,
а божественная любовь к самому себе соединяет мои усилия с усилиями других, равных мне по духу людей.
Назанский умолк. Видимо, его утомил непривычный
нервный подъем. Через несколько минут он продолжал
вяло, упавшим голосом:
— Вот так-то, дорогой мой Георгий Алексеевич. Мимо нас плывет огромная, сложная, вся кипящая жизнь,
родятся божественные, пламенные мысли, разрушаются
старые позолоченные идолища. А мы стоим в наших
стойлах, упершись кулаками в бока, и ржем: «Ах вы,
идиоты! Шпаки! Дррать вас!» И этого жизнь нам никогда не простит…
Он привстал, поежился под своим пальто и сказал
устало:
— Холодно… Поедемте домой…
Ромашов выгреб из камышей. Солнце село за дальними городскими крышами, и они черно и четко выделялись в красной полосе зари. Кое-где яркими отраженными огнями играли оконные стекла. Вода в сторону зари
была розовая, гладкая и веселая, но позади лодки она
уже сгустилась, посинела и наморщилась.
Ромашов сказал внезапно, отвечая на свои мысли:
— Вы правы. Я уйду в запас. Не знаю сам, как это
сделаю, но об этом я и раньше думал.
350
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]