Поединок

Казармы для помещения полка только что начали стро­ить на окраине местечка, за железной дорогой, на так называемом выгоне, а до их окончания полк со всеми своими учреждениями был расквартирован по частным квартирам. Офицерское собрание занимало небольшой одноэтажный домик, который был расположен глаголем: в длинной стороне, шедшей вдоль улицы, помещались танцевальная зала и гостиная, а короткую, простирав­шуюся в глубь грязного двора, занимали столовая, кухня и «номера» для приезжих офицеров. Эти две половины были связаны между собою чем-то вроде запутанного, узкого, коленчатого коридора; каждое колено соединя­лось с другими дверями, и таким образом получился ряд крошечных комнатушек, которые служили буфетом, би­льярдной, карточной, передней и дамской уборной. Так как все эти помещения, кроме столовой, были обыкно­венно необитаемы и никогда не проветривались, то в них стоял сыроватый, кислый, нежилой воздух, к которому примешивался особый запах от старой ковровой обивки, покрывавшей мебель.

— Спасибо, голубчик, — с тяжелым вздохом отве­тил Лещенко. — Конечно, нервы у нее… Такое время теперь.

— А отчего же вы не вместе с супругой? Или, может

Ему было неудобно играть вследствие его неболь­шого роста, и он должен был тянуться на животе через бильярд. От напряжения его лицо покраснело, и на лбу вздулись, точно ижица, две сходящиеся к переносью жилы.

К Ромашову подскочил один из вестовых, наряжен­ных на дежурство в переднюю, чтобы раздевать приез­жающих дам:

— Ваше благородие, вас барыня просят в залу.

Там уже прохаживались медленно взад и вперед три дамы, только что приехавшие, все три — пожилые. Са­мая старшая из них, жена заведующего хозяйством, Ан­на Ивановна Мигунова, обратилась к Ромашову строгим и жеманным тоном, капризно растягивая концы слов и со светской важностью кивая головой:

ния французских плохих романов, в которых неизменно описывается, как Густав и Арман, приехав на бал в рус­ское посольство, проходили через вестибюль. Он знал также, что полковые дамы по годам носят одно и то же «шикарное» платье, делая жалкие попытки обновлять его к особенно пышным вечерам, а перчатки чистят бен­зином. Ему смешным и претенциозным казалось их об­щее пристрастие к разным эгреткам, шарфикам, огром­ным поддельным камням, к перьям и обилию лент: в этом сказывалась какая-то тряпичная, безвкусная, домашне­го изделия роскошь. Они употребляли жирные белила и румяна, но неумело и грубо до наивности: у иных от этих средств лица принимали зловещий синеватый отте­нок. Но неприятнее всего было для Ромашова то, что он, как и все в полку, знал закулисные истории каждого ба­ла, каждого платья, чуть ли не каждой кокетливой фра­зы; он знал, как за ними скрывались: жалкая бедность, усилия, ухищрения, сплетни, взаимная ненависть, бес­сильная провинциальная игра в светскость и, наконец, скучные, пошлые связи…

— А что, подпоручик, в карточной уже винтят? — Нет еще. Все в столовой.

Он всегда говорил таким ломаным, вычурным тоном, подражая, как он сам думал, гвардейской золотой моло­дежи. Он был о себе высокого мнения, считая себя зна­током лошадей и женщин, прекрасным танцором, и при-