Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Поединок
.pdf
XIII
Подъезжая около пяти часов к дому, который занимали
Николаевы, Ромашов с удивлением почувствовал, что
его утренняя радостная уверенность в успехе нынешнего
дня сменилась в нем каким-то странным, беспричинным
беспокойством. Он чувствовал, что случилось это не
вдруг, не сейчас, а когда-то гораздо раньше; очевидно,
тревога нарастала в его душе постепенно и незаметно,
начиная с какого-то ускользнувшего момента. Что это
могло быть? С ним происходили подобные явления
и прежде, с самого раннего детства, и он знал, что, для
того чтобы успокоиться, надо отыскать первоначальную
причину этой смутной тревоги. Однажды, промучившись
таким образом целый день, он только к вечеру вспомнил,
что в полдень, переходя на станции через рельсы, он был
оглушен неожиданным свистком паровоза, испугался и,
этого не заметив, пришел в дурное настроение; но —
вспомнил, и ему сразу стало легко и даже весело.
И он принялся быстро перебирать в памяти все впечатления дня в обратном порядке. Магазин Свидерского; духи; нанял извозчика Лейбу — он чудесно ездит;
201
справлялся на почте, который час, великолепное утро;
Степан… Разве в самом деле Степан? Но нет, для Степана лежит отдельно в кармане приготовленный рубль.
Что же это такое? Что?
У забора уже стояли три пароконные экипажа. Двое
денщиков держали в поводу оседланных лошадей: бурого старого мерина, купленного недавно Олизаром
из кавалерийского брака, и стройную, нетерпеливую,
с сердитым огненным глазом, золотую кобылу БекАгамалова.
«Ах, письмо! — вдруг вспыхнуло в памяти Ромашова. — Эта странная фраза: несмотря ни на что…
И подчеркнуто… Значит, что-то есть? Может быть, Николаев сердится на меня? Ревнует? Может быть, какаянибудь сплетня? Николаев был в последние дни так сух
со мною. Нет, нет, проеду мимо!»
— Дальше! — крикнул он извозчику.
Но тотчас же он не услышал и не увидел, а скорее почувствовал, как дверь в доме отворилась, — почувствовал по сладкому и бурному биению своего сердца.
— Ромочка! Куда же это вы? — раздался сзади него
веселый, звонкий голос Александры Петровны.
Он дернул Лейбу за кушак и выпрыгнул из экипажа.
Шурочка стояла в черной раме раскрытой двери. На ней
было белое гладкое платье с красными цветами за поясом, с правого бока; те же цветы ярко и тепло краснели
в ее волосах. Странно: Ромашов знал безошибочно, что
202
это — она, и все-таки точно не узнавал ее. Чувствовалось в ней что-то новое, праздничное и сияющее.
В то время когда Ромашов бормотал свои поздравления, она, не выпуская его руки из своей, нежным и фамильярным усилием заставила его войти вместе с ней
в темную переднюю. И в это время она говорила быстро
и вполголоса:
— Спасибо, Ромочка, что приехали. Ах, я так боялась, что вы откажетесь. Слушайте: будьте сегодня милы
и веселы. Не обращайте ни на что внимания. Вы смешной: чуть вас тронешь, вы и завяли. Такая вы стыдливая
мимоза.
— Александра Петровна… сегодня ваше письмо так
смутило меня. Там есть одна фраза…
— Милый, милый, не надо!.. — Она взяла обе его
руки и крепко сжимала их, глядя ему прямо в глаза.
В этом взгляде было опять что-то совершенно незнакомое Ромашову — какая-то ласкающая нежность,
и пристальность, и беспокойство, а еще дальше, в загадочной глубине синих зрачков, таилось что-то странное,
недоступное пониманию, говорящее на самом скрытом,
темном языке души…
— Пожалуйста, не надо. Не думайте сегодня об
этом… Неужели вам не довольно того, что я все время
стерегла, как вы проедете. Я ведь знаю, какой вы трусишка. Не смейте на меня так глядеть!
Она смущенно засмеялась и покачала головой.
203
— Ну, довольно… Ромочка, неловкий, опять вы не
целуете рук! Вот так. Теперь другую. Так. Умница. Идемте. Не забудьте же, — проговорила она торопливым, горячим шепотом, — сегодня наш день. Царица Александра и ее рыцарь Георгий. Слышите? Идемте.
— Вот, позвольте вам… Скромный дар…
— Что это? Духи? Какие вы глупости делаете! Нет,
нет, я шучу. Спасибо вам, милый Ромочка. Володя! —
сказала она громко и непринужденно, входя в гостиную. — Вот нам и еще один компаньон для пикника.
И еще вдобавок именинник.
В гостиной было шумно и беспорядочно, как всегда
бывает перед общим отъездом. Густой табачный дым казался небесно-голубым в тех местах, где его прорезывали, стремясь из окон, наклонные снопы весеннего солнца. Посреди гостиной стояли, оживленно говоря, семь
или восемь офицеров, и из них громче всех кричал своим
осипшим голосом, ежесекундно кашляя, высокий Тальман. Тут были: капитан Осадчий, и неразлучные адъютанты Олизар с Бек-Агамаловым, и поручик Андрусевич,
маленький бойкий человек с острым крысиным личиком,
и еще кто-то, кого Ромашов сразу не разглядел. Софья
Павловна Тальман, улыбающаяся, напудренная и подкрашенная, похожая на большую нарядную куклу, сидела
на диване с двумя сестрами подпоручика Михина. Обе
барышни были в одинаковых простеньких, своей работы,
но милых платьях, белых с зелеными лентами; обе розо-
204
вые, черноволосые, темноглазые и в веснушках; у обеих
были ослепительно-белые, но неправильно расположенные зубы, что, однако, придавало их свежим ртам особую, своеобразную прелесть; обе хорошенькие и веселые, чрезвычайно похожие одна на другую и вместе с тем
на своего очень некрасивого брата. Из полковых дам была еще приглашена жена поручика Андрусевича, маленькая белолицая толстушка, глупая и смешливая, любительница всяких двусмысленностей и сальных анекдотов,
а также хорошенькие, болтливые и картавые барышни
Лыкачевы.
Как и всегда в офицерском обществе, дамы держались
врозь от мужчин, отдельной кучкой. Около них сидел, небрежно и фатовски развалясь в кресле, один штабскапитан Диц. Этот офицер, похожий своей затянутой фигурой и типом своего поношенного и самоуверенного
лица на прусских офицеров, как их рисуют в немецких
карикатурах, был переведен в пехотный полк из гвардии
за какую-то темную, скандальную историю. Он отличался непоколебимым апломбом в обращении с мужчинами
и наглой предприимчивостью — с дамами и вел большую, всегда счастливую карточную игру, но не в офицерском собрании, а в гражданском клубе, в домах городских
чиновников и у окрестных польских помещиков. Его
в полку не любили, но побаивались, и все как-то смутно
ожидали от него в будущем какой-нибудь грязной и громкой выходки. Говорили, что он находится в связи с моло-
205
денькой женой дряхлого бригадного командира, который
жил в том же городе. Было также наверно известно о его
близости с madame Тальман: ради нее его и приглашали
обыкновенно в гости — этого требовали своеобразные
законы полковой вежливости и внимания.
— Очень рад, очень рад, — говорил Николаев, идя
навстречу Ромашову, — тем лучше. Отчего же вы утром
не приехали к пирогу?
Он говорил это радушно, с любезной улыбкой, но
в его голосе и глазах Ромашов ясно уловил то же самое
отчужденное, деланое и сухое выражение, которое он
почти бессознательно чувствовал, встречаясь с Николаевым, все последнее время.
«Он меня не любит, — решил быстро про себя Ромашов. — Что он? Сердится? Ревнует? Надоел я ему?»
— Знаете… у нас идет в роте осмотр оружия, — отважно солгал Ромашов. — Готовимся к смотру, нет отдыха даже в праздники… Однако я положительно сконфужен… Я никак не предполагал, что у вас пикник,
и вышло так, точно я напросился. Право, мне совестно…
Николаев широко улыбнулся и с оскорбительной любезностью потрепал Ромашова по плечу:
— О нет, что вы, мой любезный… Больше народу —
веселее… что за китайские церемонии!.. Только вот не
знаю, как насчет мест в фаэтонах. Ну, да рассядемся
как-нибудь.
206
— У меня экипаж, — успокоил его Ромашов, едва
заметно уклоняясь плечом от руки Николаева. — Наоборот, я с удовольствием готов его предоставить в ваше
распоряжение.
Он оглянулся и встретился глазами с Шурочкой.
«Спасибо, милый!» — сказал ее теплый, попрежнему странно-внимательный взгляд.
«Какая она сегодня удивительная!» — подумал Ромашов.
— Ну вот и чудесно. — Николаев посмотрел на часы. — Что ж, господа, — сказал он вопросительно, —
можно, пожалуй, и ехать?
— Ехать так ехать, сказал попугай, когда его кот
Васька тащил за хвост из клетки! — шутовски воскликнул Олизар.
Все поднялись с восклицаниями и со смехом; дамы
разыскивали свои шляпы и зонтики и надевали перчатки; Тальман, страдавший бронхитом, кричал на всю комнату о том, чтобы не забыли теплых платков; поднялась
оживленная суматоха.
Маленький Михин отвел Ромашова в сторону.
— Юрий Алексеич, у меня к вам просьба, — сказал
он. — Очень прошу вас об этом. Поезжайте, пожалуйста,
с моими сестрами, иначе с ними сядет Диц, а мне это чрезвычайно неприятно. Он всегда такие гадости говорит девочкам, что они просто готовы плакать. Право, я враг всякого насилия, но, ей-богу, когда-нибудь дам ему по морде!..
207
Ромашову очень хотелось ехать вместе с Шурочкой,
но так как Михин всегда был ему приятен и так как чистые, ясные глаза этого славного мальчика глядели
с умоляющим выражением, а также и потому, что душа
Ромашова была в эту минуту вся наполнена большим радостным чувством, он не мог отказать и согласился.
У крыльца долго и шумно рассаживались. Ромашов
поместился с, двумя барышнями Михиными. Между
экипажами топтался с обычным угнетенным, безнадежно-унылым видом штабс-капитан Лещенко, которого
раньше Ромашов не заметил и которого никто не хотел
брать с собою в фаэтон. Ромашов окликнул его и предложил ему место рядом с собою на передней скамейке.
Лещенко поглядел на подпоручика собачьими, преданными, добрыми глазами и со вздохом полез в экипаж.
Наконец все расселись. Где-то впереди Олизар, паясничая и вертясь на своем старом, ленивом мерине, запел из оперетки:
Сядем в почтовую карету скорей,
Сядем в почтовую карету поскоре-е-е-ей.
— Рысью ма-а-аррш! — скомандовал громовым голосом Осадчий.
Экипажи тронулись.
XIV
Пикник вышел не столько веселым, сколько крикливым
и беспорядочно суматошливым. Приехали за три версты
в Дубечную. Так называлась небольшая, десятин в пятнадцать, роща, разбросавшаяся на длинном пологом скате, подошву которого огибала узенькая светлая речонка.
Роща состояла из редких, но прекрасных, могучих столетних дубов. У их подножий густо разросся сплошной
кустарник, но кое-где оставались просторные прелестные поляны, свежие, веселые, покрытые нежной и яркой
первой зеленью. На одной такой поляне уже дожидались
посланные вперед денщики с самоварами и корзинами.
Прямо на земле разостлали скатерти и стали рассаживаться. Дамы устанавливали закуски и тарелки, мужчины
помогали им с шутливым, преувеличенно любезным видом. Олизар повязался одной салфеткой, как фартуком,
а другую надел на голову, в виде колпака, и представлял
повара Лукича из офицерского клуба. Долго перетасовывали места, чтобы дамы сидели непременно вперемежку
209
с кавалерами. Приходилось полулежать, полусидеть в неудобных позах, это было ново и занимательно, и по этому
поводу молчаливый Лещенко вдруг, к общему удивлению
и потехе, сказал с напыщенным и глупым видом:
— Мы теперь возлежим, точно древнеримские греки.
Шурочка посадила рядом с собой с одной стороны
Тальмана, а с другой — Ромашова. Она была необыкновенно разговорчива, весела и казалась такой возбужденной, что это многим бросилось в глаза. Никогда Ромашов не находил ее такой очаровательно-красивой. Он
видел, что в ней струится, трепещет и просится наружу
какое-то большое, новое, лихорадочное чувство. Иногда
она без слов оборачивалась к Ромашову и смотрела на
него молча, может быть только полусекундой больше,
чем следовало бы, немного больше, чем всегда, но всякий раз в ее взгляде он ощущал ту же непонятную ему,
горячую, притягивающую силу.
Осадчий, сидевший один во главе стола, приподнялся
и стал на колени. Постучав ножом о стакан и добившись
тишины, он заговорил низким грудным голосом, который
сочными волнами заколебался в чистом воздухе леса:
— Ну-с, господа… Выпьем же первую чару за здоровье нашей прекрасной хозяйки и дорогой именинницы.
Дай ей бог всякого счастья и чин генеральши. — И, высоко подняв кверху большую рюмку, он заревел во всю
мочь своей страшной глотки: — Урра!
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]