Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Поединок
.pdf
Хлебников схватил руку офицера, и Ромашов почувствовал на ней вместе с теплыми каплями слез холодное
и липкое прикосновение чужих губ. Но он не отнимал
своей руки и говорил простые, трогательные, успокоительные слова, какие говорит взрослый обиженному ребенку.
Потом он сам отвел Хлебникова в лагерь. Пришлось
вызывать дежурного по роте унтер-офицера Шаповаленко. Тот вышел в одном нижнем белье, зевая, щурясь
и почесывая себе то спину, то живот.
Ромашов приказал ему сейчас же сменить Хлебникова с дневальства. Шаповаленко пробовал было возражать:
— Так что, ваше благородие, им еще не подошла
смена!..
— Не разговаривать! — крикнул на него Ромашов. — Скажешь завтра ротному командиру, что я так
приказал… Так ты придешь завтра ко мне? — спросил он
Хлебникова, и тот молча ответил ему робким, благодарным взглядом.
Медленно шел Ромашов вдоль лагеря, возвращаясь
домой. Шепот в одной из палаток заставил его остановиться и прислушаться. Кто-то полузадушенным тягучим
голосом рассказывал сказку:
— Во-от посылает той самый черт до того солдата самого свово главного вовшебника. Вот приходит той вовшебник и говорит: «Солдат, а солдат, я тебя зъем!»
281
А солдат ему отвечает и говорит: «Ни, ты меня не можешь зъесть, так что я и сам вовшебник!»
Ромашов опять подошел к выемке. Чувство нелепости, сумбурности, непонятности жизни угнетало его.
Остановившись на откосе, он поднял глаза вверх, к небу. Там по-прежнему был холодный простор и бесконечный ужас. И почти неожиданно для самого себя, подняв
кулаки над головою и потрясая ими, Ромашов закричал
бешено:
— Ты! Старый обманщик! Если ты что-нибудь можешь и смеешь, то… ну вот: сделай так, чтобы я сейчас
сломал себе ногу.
Он стремглав, закрывши глаза, бросился вниз с крутого откоса, двумя скачками перепрыгнул рельсы и, не
останавливаясь, одним духом взобрался наверх. Ноздри
у него раздулись, грудь порывисто дышала. Но в душе
у него вдруг вспыхнула гордая, дерзкая и злая отвага.
XVII
С этой ночи в Ромашове произошел глубокий душевный
надлом. Он стал уединяться от общества офицеров, обедал большею частью дома, совсем не ходил на танцевальные вечера в собрание и перестал пить. Он точно
созрел, сделался старше и серьезнее за последние дни
и сам замечал это по тому грустному и ровному спокойствию, с которым он теперь относился к людям и явлениям. Нередко по этому поводу вспоминались ему чьи-то
давным-давно слышанные или читанные им смешные
слова, что человеческая жизнь разделяется на какие-то
«люстры» — в каждом люстре по семи лет — и что в течение одного люстра совершенно меняется у человека
состав его крови и тела, его мысли, чувства и характер.
А Ромашову недавно окончился двадцать первый год.
Солдат Хлебников зашел к нему, но лишь по второму
напоминанию. Потом он стал заходить чаще.
Первое время он напоминал своим видом голодную,
опаршивевшую, много битую собаку, пугливо отскакивающую от руки, протянутой с лаской. Но внимание
и доброта офицера понемногу согрели и оттаяли его
283
сердце. С совестливой и виноватой жалостью узнавал
Ромашов подробности о его жизни. Дома — мать с пьяницей-отцом, с полуидиотом-сыном и с четырьмя малолетними девчонками; землю у них насильно и несправедливо отобрал мир; все ютятся где-то в выморочной избе
из милости того же мира; старшие работают у чужих людей, младшие ходят побираться. Денег из дома Хлебников не получает, а на вольные работы его не берут по
слабосилию. Без денег же, хоть самых маленьких, тяжело живется в солдатах: нет ни чаю, ни сахару, не на что
купить даже мыла, необходимо время от времени угощать взводного и отделенного водкой в солдатском буфете, все солдатское жалованье — двадцать две с половиной копейки в месяц — идет на подарки этому
начальству. Бьют его каждый день, смеются над ним, издеваются, назначают не в очередь на самые тяжелые
и неприятные работы.
С удивлением, с тоской и ужасом начинал Ромашов
понимать, что судьба ежедневно и тесно сталкивает его
с сотнями этих серых Хлебниковых, из которых каждый
болеет своим горем и радуется своим радостям, но что
все они обезличены и придавлены собственным невежеством, общим рабством, начальническим равнодушием,
произволом и насилием. И ужаснее всего была мысль,
что ни один из офицеров, как до сих пор и сам Ромашов,
даже и не подозревает, что серые Хлебниковы с их однообразно-покорными и обессмысленными лицами на са-
284
мом деле живые люди, а не механические величины, называемые ротой, батальоном, полком…
Ромашов кое-что сделал для Хлебникова, чтобы доставить ему маленький заработок. В роте заметили это
необычайное покровительство офицера солдату. Часто
Ромашов замечал, что в его присутствии унтер-офицеры обращались к Хлебникову с преувеличенной насмешливой вежливостью и говорили с ним нарочно слащавыми голосами. Кажется, об этом знал и капитан
Слива. По крайней мере, он иногда ворчал, обращаясь
в пространство:
— От-т из-звольте. Либералы п-пошли. Развращают
роту. Их д-драть, подлецов, надо, а они с-сюсюкают с ними.
Теперь, когда у Ромашова оставалось больше свободы и уединения, все чаще и чаще приходили ему в голову
непривычные, странные и сложные мысли, вроде тех,
которые так потрясли его месяц тому назад, в день его
ареста. Случалось это обыкновенно после службы, в сумерки, когда он тихо бродил в саду под густыми засыпающими деревьями и, одинокий, тоскующий, прислушивался к гудению вечерних жуков и глядел на спокойное
розовое темнеющее небо.
Эта новая внутренняя жизнь поражала его своей
многообразностью. Раньше он не смел и подозревать,
какие радости, какая мощь и какой глубокий интерес
скрываются в такой простой, обыкновенной вещи, как
человеческая мысль.
285
Он уже знал теперь твердо, что не останется служить
в армии и непременно уйдет в запас, как только минуют
три обязательных года, которые ему надлежало отбыть
за образование в военном училище. Но он никак не мог
себе представить, что он будет делать, ставши штатским.
Поочередно он перебирал: акциз, железную дорогу, коммерцию, думал быть управляющим имением, поступить
в департамент. И тут впервые он с изумлением представил себе все разнообразие занятий и профессий, которым отдаются люди. «Откуда берутся, — думал он, —
разные смешные, чудовищные, нелепые и грязные
специальности? Каким, например, путем вырабатывает
жизнь тюремщиков, акробатов, мозольных операторов,
палачей, золотарей, собачьих цирюльников, жандармов,
фокусников, проституток, банщиков, коновалов, могильщиков, педелей? Или, может быть, нет ни одной даже самой пустой, случайной, капризной, насильственной
или порочной человеческой выдумки, которая не нашла
бы тотчас же исполнителя и слуги?»
Также поражало его, — когда он вдумывался поглубже, — то, что огромное большинство интеллигентных
профессий основано исключительно на недоверии к человеческой честности и таким образом обслуживает человеческие пороки и недостатки. Иначе к чему были бы
повсюду необходимы конторщики, бухгалтеры, чиновники, полиция, таможня, контролеры, инспекторы и надсмотрщики, если бы человечество было совершенно?
286
Он думал также о священниках, докторах, педагогах,
адвокатах и судьях — обо всех этих людях, которым по
роду их занятий приходится постоянно соприкасаться
с душами, мыслями и страданиями других людей. И Ромашов с недоумением приходил к выводу, что люди этой
категории скорее других черствеют и опускаются, погружаясь в халатность, в холодную и мертвую формалистику, в привычное и постыдное равнодушие. Он знал, что
существует и еще одна категория — устроителей внешнего, земного благополучия: инженеры, архитекторы,
изобретатели, фабриканты, заводчики. Но они, которые
могли бы общими усилиями сделать человеческую жизнь
изумительно прекрасной и удобной, — они служат только богатству. Над всеми ими тяготеет страх за свою шкуру, животная любовь к своим детенышам и к своему логовищу, боязнь жизни и отсюда трусливая привязанность
к деньгам. Кто же, наконец, устроит судьбу забитого
Хлебникова, накормит, выучит его и скажет ему: «Дай
мне твою руку, брат»?
Таким образом, Ромашов неуверенно, чрезвычайно
медленно, но все глубже и глубже вдумывался в жизненные явления. Прежде все казалось таким простым. Мир
разделялся на две неравные части: одна — меньшая —
офицерство, которое окружает честь, сила, власть, волшебное достоинство мундира и вместе с мундиром
почему-то и патентованная храбрость, и физическая сила, и высокомерная гордость; другая — огромная и без-
287
личная — штатские, иначе шпаки, штафирки и рябчики;
их презирали; считалось молодечеством изругать или по-
об его нос зажженную папироску, надвинуть ему на уши
цилиндр; о таких подвигах еще в училище рассказывали
друг другу с восторгом желторотые юнкера. И вот теперь, отходя как будто в сторону от действительности,
глядя на нее откуда-то, точно из потайного угла, из щелочки, Ромашов начинал понемногу понимать, что вся
военная служба с ее призрачной доблестью создана жестоким, позорным всечеловеческим недоразумением.
«Каким образом может существовать сословие, —
спрашивал сам себя Ромашов, — которое в мирное время, не принося ни одно крошечки пользы, поедает чужой
хлеб и чужое мясо, одевается в чужие одежды, живет
в чужих домах, а в военное время идет бессмысленно
убивать и калечить таких же людей, как они сами?»
И все ясней и ясней становилась для него мысль, что
существуют только три гордых призвания человека: наука, искусство и свободный физический труд. С новой силой возобновились мечты о литературной работе. Иногда, когда ему приходилось читать хорошую книгу,
проникнутую истинным вдохновением, он мучительно
думал: «Боже мой, ведь это так просто, я сам это думал
и чувствовал. Ведь и я мог бы сделать то же самое!» Его
тянуло написать повесть или большой роман, канвой
к которому послужили бы ужас и скука военной жизни.
288
В уме все складывалось отлично, картины выходили яркие, фигуры живые, фабула развивалась и укладывалась
в прихотливо-правильный узор, и было необычайно весело и занимательно думать об этом. Но когда он принимался писать, выходило бледно, по-детски вяло, неуклюже, напыщенно или шаблонно. Пока он писал, — горячо
и быстро, — он сам не замечал этих недостатков, но стоило ему рядом с своими страницами прочитать хоть маленький отрывок из великих русских творцов, как им овладевало бессильное отчаяние, стыд и отвращение
к своему искусству.
С такими мыслями он часто бродил теперь по городу
в теплые ночи конца мая. Незаметно для самого себя он
избирал все одну и ту же дорогу — от еврейского кладбища до плотины и затем к железнодорожной насыпи. Иногда случалось, что, увлеченный этой новой для него
страстной головной работой, он не замечал пройденного
пути, и вдруг, приходя в себя и точно просыпаясь, он
с удивлением видел, что находится на другом конце города.
И каждую ночь он проходил мимо окон Шурочки,
проходил по другой стороне улицы, крадучись, сдерживая дыхание, с бьющимся сердцем, чувствуя себя так,
как будто он совершает какое-то тайное, постыдное воровское дело. Когда в гостиной у Николаевых тушили
лампу и тускло блестели от месяца черные стекла окон,
он притаивался около забора, прижимал крепко к груди
руки и говорил умоляющим шепотом:
289
— Спи, моя прекрасная, спи, любовь моя. Я возле,
я стерегу тебя!
В эти минуты он чувствовал у себя на глазах слезы,
но в душе его вместе с нежностью и умилением и с самоотверженной преданностью ворочалась слепая, животная ревность созревшего самца.
Однажды Николаев был приглашен к командиру полка на винт. Ромашов знал это. Ночью, идя по улице, он
услышал за чьим-то забором, из палисадника, пряный
и страстный запах нарциссов. Он перепрыгнул через забор и в темноте нарвал с грядки, перепачкав руки в сырой
земле, целую охапку этих белых, нежных, мокрых цветов.
Окно в Шурочкиной спальне было открыто; оно выходило во двор и было не освещено. Со смелостью, которой он сам от себя не ожидал, Ромашов проскользнул
в скрипучую калитку, подошел к стене и бросил цветы
в окно. Ничто не шелохнулось в комнате. Минуты три
Ромашов стоял и ждал, и биение его сердца наполняло
стуком всю улицу. Потом, съежившись, краснея от стыда, он на цыпочках вышел на улицу.
На другой день он получил от Шурочки короткую сердитую записку:
«Не смейте никогда больше этого делать. Нежности во вкусе Ромео и Джульетты смешны, особенно если они происходят в пехотном армейском
полку».
290
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]