Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Поединок
.pdf
и неподвижно смотрели на председателя, когда он читал
им решение суда:
— «Суд общества офицеров N-ского пехотного полка, в составе (следовали чины и фамилии судей), под
председательством подполковника Мигунова, рассмотрев дело о столкновении в помещении офицерского собрания поручика Николаева и подпоручика Ромашова,
нашел, что ввиду тяжести взаимных оскорблений ссора
этих обер-офицеров не может быть окончена примирением и что поединок между ними является единственным
средством удовлетворения оскорбленной чести и офицерского достоинства. Мнение суда утверждено командиром полка».
Окончив чтение, подполковник Мигунов снял очки
и спрятал их в футляр.
— Вам остается, господа, — сказал он с каменной
торжественностью, — выбрать себе секундантов, по
два с каждой стороны, и прислать их к девяти часам вечера сюда, в собрание, где они совместно с нами выработают условия поединка. Впрочем, — прибавил он,
вставая и пряча очечник в задний карман, — впрочем,
прочитанное сейчас постановление суда не имеет для
вас обязательной силы. За каждым из вас сохраняется
полная свобода драться на дуэли, или… — он развел руками и сделал паузу, — или оставить службу. Затем…
вы свободны, господа… Еще два слова. Уж не как председатель суда, а как старший товарищ, советовал бы
331
вам, господа офицеры, воздержаться до поединка от посещения собрания. Это может повести к осложнениям.
До свиданья.
Николаев круто повернулся и быстрыми шагами вышел из залы. Медленно двинулся за ним и Ромашов. Ему
не было страшно, но он вдруг почувствовал себя исключительно одиноким, странно обособленным, точно отрезанным от всего мира. Выйдя на крыльцо собрания, он
с долгим, спокойным удивлением глядел на небо, на деревья, на корову у забора напротив, на воробьев, купавшихся в пыли среди дороги, и думал: «Вот, все живет,
хлопочет, суетится, растет и сияет, а мне уже больше
ничто не нужно и не интересно. Я приговорен. Я один».
Вяло, почти со скукой пошел он разыскивать БекАгамалова и Веткина, которых он решил просить в секунданты. Оба охотно согласились — Бек-Агамалов
с мрачной сдержанностью, Веткин с ласковыми и многозначительными рукопожатиями.
Идти домой Ромашову не хотелось — там было жутко и скучно. В эти тяжелые минуты душевного бессилия,
одиночества и вялого непонимания жизни ему нужно было видеть близкого, участливого друга и в то же время
тонкого, понимающего, нежного сердцем человека.
И вдруг он вспомнил о Назанском.
XXI
Назанский был, по обыкновению, дома. Он только что
проснулся от тяжелого хмельного сна и теперь лежал на
кровати в одном нижнем белье, заложив руку под голову.
В его глазах была равнодушная, усталая муть. Его лицо совсем не изменило своего сонного выражения, когда Ромашов, наклоняясь над ним, говорил неуверенно и тревожно:
— Здравствуйте, Василий Нилыч, не помешал я вам?
— Здравствуйте, — ответил Назанский сиплым сла-
бым голосом. — Что хорошенького? Садитесь.
Он протянул Ромашову горячую влажную руку, но
глядел на него так, точно перед ним был не его любимый
интересный товарищ, а привычное видение из давнишнего скучного сна.
— Вам нездоровится? — спросил робко Ромашов,
садясь в его ногах на кровать. — Так я не буду вам мешать. Я уйду.
Назанский немного приподнял голову с подушки
и, весь сморщившись, с усилием посмотрел на Рома шова:
— Нет… Подождите. Ах, как голова болит! Послушайте, Георгий Алексеевич… у вас что-то есть… есть…
333
что-то необыкновенное. Постойте, я не могу собрать
мыслей. Что такое с вами?
Ромашов глядел на него с молчаливым состраданием.
Все лицо Назанского странно изменилось за то время,
как оба офицера не виделись. Глаза глубоко ввалились
и почернели вокруг, виски пожелтели, а щеки с неровной грязной кожей опустились и оплыли книзу и некрасиво обросли жидкими курчавыми волосами.
— Ничего особенного, просто мне захотелось видеться с вами, — сказал небрежно Ромашов. — Завтра я дерусь на дуэли с Николаевым. Мне противно идти домой.
Да это, впрочем, все равно. До свиданья. Мне, видите ли,
просто не с кем было поговорить… Тяжело на душе.
Назанский закрыл глаза, и лицо его мучительно исказилось. Видно было, что он неестественным напряжением
воли возвращает к себе сознание. Когда же он открыл глаза, то в них уже светились внимательные теплые искры.
— Нет, подождите… мы сделаем вот что. — Назанский с трудом переворотился на бок и поднялся на локте. — Достаньте там, из шкафчика… вы знаете… Нет, не
надо яблока… Там есть мятные лепешки. Спасибо, родной. Мы вот что сделаем… Фу, какая гадость!.. Повезите
меня куда-нибудь на воздух — здесь омерзительно, и я
здесь боюсь… Постоянно такие страшные галлюцинации. Поедем покатаемся на лодке и поговорим. Хотите?
Он, морщась, с видом крайнего отвращения пил рюмку за рюмкой, и Ромашов видел, как понемногу загора-
334
лись жизнью и блеском и вновь становились прекрасными его голубые глаза.
Выйдя из дому, они взяли извозчика и поехали на конец
города, к реке. Там на одной стороне плотины стояла еврейская турбинная мукомольня, огромное красное здание,
а на другой были расположены купальни, и там же отдавались напрокат лодки. Ромашов сел на весла, а Назанский
полулег на корме, прикрывшись шинелью.
Река, задержанная плотиной, была широка и неподвижна, как большой пруд. По обеим ее сторонам берега
уходили плоско и ровно вверх. На них трава была так ровна, ярка и сочна, что издали хотелось ее потрогать рукой.
Под берегами в воде зеленел камыш и среди густой, темной, круглой листвы белели большие головки кувшинок.
Ромашов рассказал подробно историю своего столкновения с Николаевым. Назанский задумчиво слушал
его, наклонив голову и глядя вниз на воду, которая ленивыми густыми струйками, переливавшимися, как жидкое
стекло, раздавалась вдаль и вширь от носа лодки.
— Скажите правду, вы не боитесь, Ромашов? —
спросил Назанский тихо.
— Дуэли? Нет, не боюсь, — быстро ответил Ромашов. Но тотчас же он примолк и в одну секунду живо
представил себе, как он будет стоять совсем близко против Николаева и видеть в его протянутой руке опускаю-
335
щееся черное дуло револьвера. — Нет, нет, — прибавил Ромашов поспешно, — я не буду лгать, что не
боюсь. Конечно, страшно. Но я знаю, что я не струшу, не
убегу, не попрошу прощенья.
Назанский опустил концы пальцев в теплую, вечернюю, чуть-чуть ропщущую воду и заговорил медленно,
слабым голосом, поминутно откашливаясь:
— Ах, милый мой, милый Ромашов, зачем вы хотите
это делать? Подумайте: если вы знаете твердо, что не
струсите, — если совсем твердо знаете, — то ведь во
сколько раз тогда будет смелее взять и отказаться.
— Он меня ударил… в лицо! — сказал упрямо Ромашов, и вновь жгучая злоба тяжело колыхнулась в нем.
— Ну, так, ну, ударил, — возразил ласково Назанский и грустными, нежными глазами поглядел на Ромашова. — Да разве в этом дело? Все на свете проходит,
пройдет и ваша боль и ваша ненависть. И вы сами забудете об этом. Но о человеке, которого вы убили, вы никогда не забудете. Он будет с вами в постели, за столом,
в одиночестве и в толпе. Пустозвоны, фильтрованные
дураки, медные лбы, разноцветные попугаи уверяют, что
убийство на дуэли — не убийство. Какая чепуха! Но они
же сентиментально верят, что разбойникам снятся мозги
и кровь их жертв. Нет, убийство — всегда убийство.
И важна здесь не боль, не смерть, не насилие, не брезгливое отвращение к крови и трупу, — нет, ужаснее всего то, что вы отнимаете у человека его радость жизни.
336
Великую радость жизни! — повторил вдруг Назанский
громко, со слезами в голосе. — Ведь никто, ни вы, ни я,
ах, да просто-напросто никто в мире не верит ни в какую
загробную жизнь. Оттого все страшатся смерти, но малодушные дураки обманывают себя перспективами лучезарных садов и сладкого пения кастратов, а сильные — молча перешагивают грань необходимости.
Мы — не сильные. Когда мы думаем, что будет после
нашей смерти, то представляем себе пустой холодный
и темный погреб. Нет, голубчик, все это враки: погреб
был бы счастливым обманом, радостным утешением. Но
представьте себе весь ужас мысли, что совсем, совсем
ничего не будет, ни темноты, ни пустоты, ни холоду… даже мысли об этом не будет, даже страха не останется!
Хотя бы страх! По думайте!
Ромашов бросил весла вдоль бортов. Лодка едва подвигалась по воде, и это было заметно лишь по тому, как
тихо плыли в обратную сторону зеленые берега.
— Да, ничего не будет, — повторил Ромашов задумчиво.
— А посмотрите, нет, посмотрите только, как прекрасна, как обольстительна жизнь! — воскликнул Назанский, широко простирая вокруг себя руки. — О, радость, о, божественная красота жизни! Смотрите:
голубое небо, вечернее солнце, тихая вода — ведь дрожишь от восторга, когда на них смотришь, — вон там,
далеко, ветряные мельницы машут крыльями, зеленая
337
кроткая травка, вода у берега — розовая, розовая от заката. Ах, как все чудесно, как все нежно и счастливо!..
Назанский вдруг закрыл глаза руками и расплакался, но тотчас же он овладел собой и заговорил, не стыдясь своих слез, глядя на Ромашова мокрыми сияющими глазами:
— Нет, если я попаду под поезд, и мне перережут
живот, и мои внутренности смешаются с песком и намотаются на колеса, и если в этот последний миг меня
спросят: «Ну что, и теперь жизнь прекрасна?» —
я скажу с благодарным восторгом: «Ах, как она прекрасна!» Сколько радости дает нам одно только зрение!
А есть еще музыка, запах цветов, сладкая женская любовь! И есть безмернейшее наслаждение — золотое
солнце жизни, человеческая мысль! Родной мой Юрочка!.. Простите, что я вас так назвал. — Назанский, точно извиняясь, протянул к нему издали дрожащую руку. — Положим, вас посадили в тюрьму на веки вечные,
и всю жизнь вы будете видеть из щелки только два старых изъеденных кирпича… нет, даже, положим, что
в вашей тюрьме нет ни одной искорки света, ни единого
звука — ничего! И все-таки разве это можно сравнить
с чудовищным ужасом смерти? У вас остается мысль,
воображение, память, творчество — ведь и с этим можно жить. И у вас даже могут быть минуты восторга от
радости жизни.
— Да, жизнь прекрасна, — сказал Ромашов.
338
— Прекрасна! — пылко повторил Назанский. —
И вот два человека из-за того, что один ударил другого,
или поцеловал его жену, или просто, проходя мимо него
и крутя усы, невежливо посмотрел на него, — эти два
человека стреляют друг в друга, убивают друг друга. Ах,
нет, их раны, их страдания, их смерть — все это к черту!
Да разве он себя убивает — жалкий движущийся комочек, который называется человеком? Он убивает солнце, жаркое, милое солнце, светлое небо, природу — всю
многообразную красоту жизни, убивает величайшее наслаждение и гордость — человеческую мысль! Он убивает то, что уж никогда, никогда, никогда не возвратится. Ах, дураки, дураки!
Назанский печально, с долгим вздохом покачал головой и опустил ее вниз. Лодка вошла в камыши. Ромашов
опять взялся за весла. Высокие зеленые жесткие стебли, шурша о борта, важно и медленно кланялись. Тут
было темнее и прохладнее, чем на открытой воде.
— Что же мне делать? — спросил Ромашов мрачно
и грубовато. — Уходить в запас? Куда я денусь?
Назанский улыбнулся кротко и нежно:
— Подождите, Ромашов. Поглядите мне в глаза. Вот
так. Нет, вы не отворачивайтесь, смотрите прямо и отвечайте по чистой совести. Разве вы верите в то, что вы
служите интересному, хорошему, полезному делу? Я вас
знаю хорошо, лучше, чем всех других, и я чувствую вашу
душу. Ведь вы совсем не верите в это.
339
— Нет, — ответил Ромашов твердо. — Но куда
я пойду?
— Постойте, не торопитесь. Поглядите-ка вы на наших офицеров. О, я не говорю про гвардейцев, которые
танцуют на балах, говорят по-французски и живут на содержании у своих родителей и законных жен. Нет, подумайте вы о нас, несчастных армеутах, об армейской пехоте, об этом главном ядре славного и храброго русского
войска. Ведь все это заваль, рвань, отбросы. В лучшем
случае сыновья искалеченных капитанов. В большинстве
же убоявшиеся премудрости гимназисты, реалисты, даже неокончившие семинаристы. Я вам приведу в пример
наш полк. Кто у нас служит хорошо и долго? Бедняки,
обремененные семьями, нищие, готовые на всякую
уступку, на всякую жестокость, даже на убийство, на воровство солдатских копеек, и все это из-за своего горшка
щей. Ему приказывают: стреляй, — и он стреляет — кого? за что? Может быть, понапрасну? Ему все равно, он
не рассуждает. Он знает, что дома пищат его замурзанные, рахитические дети, и он бессмысленно, как дятел,
выпуча глаза, долбит одно слово: «Присяга!» Все, что
есть талантливого, способного, спивается. У нас семьдесят пять процентов офицерского состава больны сифилисом. Один счастливец — и это раз в пять лет — поступает в академию, его провожают с ненавистью. Более
прилизанные и с протекцией неизменно уходят в жандармы или мечтают о месте полицейского пристава в боль-
340
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]