Нахлебник

терзали. Я не мог не сознаться, что князь был действительно весьма любезный молодой человек… Я пожирал его глаза­ми; я, право, кажется, забывал мигать, глядя на него. Он раз­говаривал не с одной Лизой, но, конечно, говорил только для нее одной. Я, должно быть, сильно надоедал ему… Он, вероятно, скоро догадался, что имел дело с устраненным любовником, но из сожаления ко мне, а также из глубокого сознания моей совершенной безопасности обращался со мной необыкновенно мягко. Можете себе представить, как это меня оскорбляло! В течение вечера я, помнится, попы­тался загладить свою вину; я (не смейтесь надо мной, кто бы вы ни были, кому попадутся эти строки на глаза, тем бо­лее что это было моей последней мечтой)… я, ей-богу, по­среди моих разнообразных терзаний вдруг вообразил, что Лиза хочет наказать меня за мою надменную холодность в начале моего посещения, что она сердится на меня и толь­ко с досады кокетничает с князем… Я улучил время и, с сми­ренной, но ласковой улыбкой подойдя к ней, пробормотал: «Довольно, простите меня… впрочем, я это не оттого, чтобы я боялся», — и вдруг, не дожидаясь ее ответа, придал лицу своему необыкновенно живое и развязное выражение, кри­во усмехнулся, протянул руку над головой в направлении потолка (я, помнится, желал поправить шейный платок) и даже собирался повернуться на одной ножке, как бы же­лая сказать: «Все кончено, я в духе, будемте все в духе», од­нако не повернулся, боясь упасть по причине какой-то нее­стественной окоченелости в коленях… Лиза решительно не поняла меня, с удивлением посмотрела мне в лицо, торо­пливо улыбнулась, как бы желая поскорее отделаться, и снова подошла к князю. Как я ни был слеп и глух, но не