Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Набег
.pdf
НАБЕГ
Через несколько минут гиканья и трескотни из лесу выбежала испуганная лошадь, и в опушке показались солдаты,
выносившие убитых и раненых; в числе последних был молодой прапорщик. Два солдата держали его под мышки. Он
был бледен, как платок, и хорошенькая головка, на которой
заметна была только тень того воинственного восторга, который одушевлял ее за минуту перед этим, как-то страшно углубилась между плеч и спустилась на грудь. На белой
рубашке под расстегнутым сюртуком виднелось небольшое
кровавое пятнышко.
– Ах, какая жалость! – сказал я невольно, отворачиваясь
от этого печального зрелища.
– Известно, жалко, – сказал старый солдат, который
с угрюмым видом, облокотясь на ружье, стоял подле меня. –
Ничего не боится: как же этак можно! – прибавил он, пристально глядя на раненого. – Глуп еще – вот и поплатился.
– А ты разве боишься? – спросил я.
– А то нет!
XI
Четыре солдата на носилках несли прапорщика; за ними
форштатский солдат вел худую, разбитую лошадь, с навьюченными на нее двумя зелеными ящиками, в которых
хранилась фельдшерская принадлежность. Дожидались
доктора. Офицеры подъезжали к носилкам и старались ободрить и утешить раненого.
– Ну, брат Аланин, не скоро опять можно будет поплясать с ложечками, – сказал с улыбкой подъехавший поручик Розенкранц.
71
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
Он, должно быть, полагал, что слова эти поддержат бодрость хорошенького прапорщика; но, сколько можно
было заметить по холодно-печальному выражению взгляда
последнего, слова эти не произвели желанного действия.
Подъехал и капитан. Он пристально посмотрел на раненого, и на всегда равнодушно-холодном лице его выразилось
искреннее сожаление.
– Что, дорогой мой Анатолий Иваныч? – сказал он голосом, звучащим таким нежным участием, какого я не ожидал от него, – видно, так богу угодно.
Раненый оглянулся; бледное лицо его оживилось печальной улыбкой.
– Да, вас не послушался.
– Скажите лучше: так богу угодно, – повторил капитан.
Приехавший доктор принял от фельдшера бинты, зонд
и другую принадлежность и, засучивая рукава, с ободрительной улыбкой подошел к раненому.
– Что, видно, и вам сделали дырочку на целом месте, –
сказал он шутливо-небрежным тоном, – покажите-ка.
Прапорщик повиновался; но в выражении, с которым он
взглянул на веселого доктора, были удивление и упрек, которых не заметил этот последний. Он принялся зондировать
рану и осматривать ее со всех сторон; но выведенный из
терпения раненый с тяжелым стоном отодвинул его руку…
– Оставьте меня, – сказал он чуть слышным голосом, –
все равно я умру.
С этими словами он упал на спину, и через пять минут,
когда я, подходя к группе, образовавшейся подле него, спросил у солдата: «Что прапорщик?», мне отвечали: «Отходит».
72
НАБЕГ
XII
Уже было поздно, когда отряд, построившись широкой
колонной, с песнями подходил к крепости.
Солнце скрылось за снеговым хребтом и бросало последние розовые лучи на длинное, тонкое облако, остановившееся на ясном, прозрачном горизонте. Снеговые горы
начинали скрываться в лиловом тумане; только верхняя линия их обозначалась с чрезвычайной ясностью на багровом
свете заката. Давно взошедший прозрачный месяц начинал
белеть на темной лазури. Зелень травы и деревьев чернела
и покрывалась росою. Темные массы войск мерно шумели и двигались по роскошному лугу; в различных сторонах
слышались бубны, барабаны и веселые песни. Подголосок
шестой роты звучал изо всех сил, и, исполненные чувства
и силы, звуки его чистого грудного тенора далеко разносились по прозрачному вечернему воздуху.
ДЯДЕНЬКА ЖДАНОВ
И КАВАЛЕР ЧЕРНОВ
(ПЕРВАЯ РЕДАКЦИЯ)
<В 1828 году, в одну из артиллерийских рот, расположенных на Кавказской линии, пригнали 25 человек рекрут. Это
все была молодежь, – мясистая, неуклюжая, с белыми стрижеными головами и унылыми толстыми лицами. Между
ними был один только Чернов, высокий мужчина с русыми
усами и ловкими самоуверенными движениями, который
обращал на себя внимание. На Чернове была розовая рубаха, он играл на балалайке, плясал и вечно шутил и смеялся.
Артель невольно поддалась его влиянию, ему повиновались
и старались подражать, но веселье других рекрут было както неловко и жалко. Только один рекрут никогда не пытался отуманиться вином, балалайкой и хохотом: не скрывал
своего горя и искренно предавался ему. Это был маленький,
белоголовый парень <с большими голубыми глазами>; он
никогда не подходил к товарищам, не пил, не разговаривал,
не слушал, а с вечно опущенной головой садился в сторонке,
1
1
Угловыми скобками обозначен текст, зачеркнутый
Л. Н. Толстым, а квадратными – редакторский текст.
74
НАБЕГ
доставал складной ножик, единственное свое имущество,
брал какую-нибудь палочку, строгал ее и плакал. – О чем он
думал, о чем он плакал? Бог его знает.
Товарищи трунили над ним, заставляли его пить. Он напивался и плакал еще больше и приговаривал. Хотели, чтобы
он тоже поставил косуху. Он отказался. Его прибили, и он
отдал последние два рубля и опять заплакал. Когда рекрутов
пригнали в роту, унтер-офицер сказал фельдфебелю, что из
рекрутов «солдат бойкий выйдет».>
(ВТОРАЯ РЕДАКЦИЯ)
Хочу рассказать простую историю двух людей, которых
я знал долю и так близко, как знают только товарищей.
Одного из них я много любил, а над участью другого часто
горько задумывался. – Это были два солдата в батарее, в которой я служил юнкером на Кавказе и которых обоих уже
нет на этом свете. В 1828 году в партии рекрут пригнали их
на линию.
Один из них, Чернов, из дворовых людей Саратовской
губернии, был высокий, стройный мужчина, с черными
усиками и бойкими, разбегавшимися глазами. На Чернове
была розовая рубаха, – он весь поход играл на балалайке,
плясал, пил водку и угащивал товарищей.
Другой рекрут – Жданов, из крестьян той же губернии, был невысокий, мясистый парень лет девятнадцати,
с большими круглыми голубыми глазами и белым стриженым затылком.
У Жданова всего имущества было четыре рубахи, складной ножик и двугривенный денег. Он не мог поить това-
75
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
рищей, но так же, как и они, старался отуманиться вином
и весельем. Веселье его, однако, было как-то неловко, (дико)
и жалко. Раз его напоили, и он таки пошел плясать на цыпочках по-солдатски, но вдруг расплакался, бросился на
шею к Чернову и [стал] приговаривать такую дичь, что всем
смешно стало. На другой день он поставил косуху и опять
плакал. Большую часть времени по походам он спал, а ежели не спал, то подходил к Чернову и, разинув рот, слушал его
россказни, прибауточки и все смеялся.
Унтер-офицер, который гнал партию и которого Жданов боялся пуще огня, передал фельдфебелю в роте: «Чернов
и другие хорошие есть, а что Жданов вовсе дурачок и что
над ним много битья будет». И действительно, Жданову битья много было. Его били на ученье, били на работе, били
в казармах. Кротость и отсутствие дара слова внушали о нем
самое дурное понятие начальникам; а у рекрутов начальников мною: каждый солдат годом старше его мыкает им куда
и как угодно.
В первое время переход от слабого присмотра, который
бывает за рекрутами, к строгости и даже несправедливости
обращения с молодыми солдатами на место совершенно
озадачил бедного Жданова. Он вообразил, что он очень дурен
и что ему нужно стараться быть лучшим, и начал стараться.
Он сделался усердным – до глупости, но положение его от
этого становилось еще хуже. У него не было минуты отдыху:
каждый солдат помыкал им, как мальчишкой, и считал себя
вправе требовать от него того, что он делал по собственной
охоте, и взыскивать с него. – Когда он наконец понял, что
усердие вредит только его положению, – им овладело отчаяние. «Так что же это в самом деле! – думал он, – что де-
76
НАБЕГ
лать? Так вот оно, солдатство!» – и бедняк не видел исхода
и горько плакал по ночам на своем наре.
Моральное состояние это продолжалось недолго – исхода действительно не было. Одно оставалось – терпеть. И он
терпел не только безропотно, но с убеждением, что одна
обязанность его терпеть и терпеть.
Его выгоняли на ученье, – он шел, давали в руку тесак
и приказывали делать рукой так, – он делал, как мог, его
били – он терпел. Его били не затем, чтобы он делал лучше,
но затем, что он солдат, а солдата нужно бить. Выгоняли его
на работу, он шел и работал, и его били, его били опять не
затем, чтобы он больше или лучше работал, но затем, что
так нужно. Он понимал это. Кончалась работа или ученье,
он шел к котлу, брал кусок хлеба, садился поодаль и кусал
свой кусок, ни о чем не думая. Как только в голову ему заходила мысль, он пугался ее, как нечистого наваждения,
и старался заснуть.
Когда старший солдат подходил к нему, он снимал шапку, вытягивался в струнку и готов был со всех ног броситься,
куда бы ни приказали ему, и, ежели солдат поднимал руку,
чтоб почесать в затылке, он уже ожидал, что его будут бить,
жмурился и морщился.
КАК УМИРАЮТ РУССКИЕ СОЛДАТЫ
(ТРЕВОГА)
В 1853 году я несколько дней провел в крепости Чахгири,
одном из самых живописных и беспокойных мест Кавказа.
На другой день моего приезда, перед вечером, мы сидели
с знакомым, у которого я остановился, на завалинке перед
его землянкой и ожидали чая. Капитан N., наш добрый знакомый, подошел к нам.
Это было летом; жар свалил, белые летние тучи разбегались по горизонту, горы виднелись яснее, и быстрые ласточки весело вились в воздухе. Два вишневые дерева и несколько однообразных подсолнечников недвижимо стояли перед
нами и далеко по дороге кидали свои тени, В двухаршинном
садике было как-то тихо и уютно.
Вдруг в воздухе раздался дальний гул орудийного выстрела.
– Что это? – спросил я.
– Не знаю. Кажется, с башни, – отвечал мой знакомый, –
уж не тревога ли?
Какой-то казак проскакал по улице, солдат пробежал по
дороге, топая большими сапогами, в соседнем доме послышался шум и говор. Мы подошли к забору.
– Что такое? – спросили мы у денщика, который в полосатых штанах, поддерживаемых одной помочею, почесывая
спину, бежал по улице.
78
НАБЕГ
– Тревога! – отвечал он, не останавливаясь, – барина
ищу.
Капитан N. схватил папаху и, застегиваясь, побежал домой. Его рота была дежурная. Раздался второй и третий выстрел с башни.
– Пойдемте на кручь, посмотрим, верно, на водопое чтонибудь, – сказал мне мой знакомый. – Не туши самовар, –
прибавил он денщику, – сейчас придем.
По улицам бежал народ: где казак, где офицер верхом,
где солдат с ружьем в одной и мундиром в другой руке. Испуганные рожи жидов и баб показывались у ворот, в отворенных дверях и окнах. Все было в движенье.
– Где, братцы мои, тревога? Где? – спрашивал задыхавшийся голос.
– За мостом антирелийских лошадей забирают, – отвечал другой, – такая большенная партия, братцы мои, что
беда.
– Ах ты, мои батюшки! Как они в крепость-то ворвутся,
ай-аяй-ай-ай! – говорила слезным голосом какая-то баба.
– А, примерно, к Шамилю в жены не желаете, тетушка? – отвечал, подмигивая, молодой солдат в синих шароварах и с папахой набекрень.
– Ишь, ровно на свадьбу, – говорил старый солдат, покачивая головой на бегущий народ, – делать-то нечего.
Два мальчика галопом пролетели мимо нас.
– Эх вы, голубчики! На тревогу! – провизжал один из
них, размахивая хлыстом.
Едва мы успели подойти к кручи, как нас уже догнала дежурная рота, которая с мешочками за плечами и ружьями
79
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
наперевес бежала под гору. Ротный командир, капитан N.,
верхом ехал впереди.
– Петр Иваныч! – закричал ему мой знакомый, – хорошенько их, – но N. не оглянулся на нас: он с озабоченным
выражением глядел вперед, и глаза его блестели более обыкновенного. В хвосте роты шел фельдшер со своим кожаным
мешочком и несли носилки. Я понял выражение лица ротного командира.
Отрадно видеть человека, смело смотрящего в глаза смерти; а здесь сотни людей всякий час, всякую минуту готовы не
только принять ее без страха, но что гораздо важнее – без
хвастовства, без желания отуманиться, спокойно и просто
идут ей навстречу. «Хороша жизнь солдата!»
Когда рота была уже на полугоре, рябой солдат с загорелым лицом, белым затылком и серьгой в ухе, запыхавшись,
подбежал к кручи. Одной рукой он нес ружье, другой придерживал суму. Поравнявшись с нами, он спотыкнулся
и упал. В толпе раздался хохот.
– Смотрите, Антоныч! Не к добру падать, – сказал балагур-солдат в синих штанах.
Солдат остановился; усталое, озабоченное лицо его вдруг
приняло выражение самой сильной досады и строгости.
– Кабы ты был не дурак, а то ты самый дурак, – сказал он
с презрением, что ни на есть глуп, вот что, – и он пустился
догонять роту.
Вечер был тихий и ясный, по ущельям, как всегда, ползли тучи, но небо было чисто, два черных орла высоко разводили свои плавные круги. На противоположной стороне
серебряной ленты Аргуна отчетливо виднелась одинокая
кирпичная башня – единственное владение наше в Боль-
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]