Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Набег
.pdf
НАБЕГ
себя примером, а другой его не слушает и делает то же. Катали ли вы яйца на святой неделе? Пустите два яйца одинакие по одному лубку, но у каждого носок в свою сторону.
И покатятся они сначала по одному направлению, а потом
каждое в ту сторону, в которую носочек. Есть в разговоре,
как и в катанье яиц, шлюпики, которые катятся с шумом
и не далеко, есть востроносые, которые бог весть куда занесутся; но нет двух яиц, исключая шлюпиков, которые бы
покатились в одну сторону. У каждого свой носок.
Я не говорю о тех разговорах, которые говорятся оттого, что неприлично было бы не говорить, как неприлично
было бы быть без галстука. Одна сторона думает: ведь вы
знаете, что мне никакого дела нет до того, о чем я говорю,
но нужно; а другая: говори, говори, бедняжка, – я знаю, что
необходимо.
Это уже не разговор, а то же, что черный фрак, карточки,
перчатки, – дело приличия.
Вот почему я и говорю, что карты хорошая выдумка. Во
время игры можно поговорить тоже и потешить самолюбие, сказать красненькое словцо, не быв обязанным продолжать на тот же лад, как в том обществе, где только разговор.
Надо приберегать последний заряд ума на последний
круг, в то время, как берешься за шляпу: вот время разразиться всем запасом. Как лошадь на приз. Иначе покажешься бледен и беден; и я замечал, что люди не только умные,
но которые могут блеснуть в свете, теряли от недостатка
в постепенности. Ежели сгоряча, пока не надоело, говоришь, а потом от скуки не хочется и отвечать, так и уйдешь;
последнее впечатление останется, и скажут: «А как он тя-
31
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
жел…» Когда же в карты играют, этого нет, можно молчать
не предосудительно.
Притом же женщины (молодые) играют, стало быть,
чего лучше желать, чтобы 2–3 часа быть подле той женщины. А ведь ежели есть та женщина, этого за глаза довольно.
Так вот, я играл в карты, садился справа, слева, напротив,
и везде было хорошо.
Такого рода занятие продолжалось до 12-ти часов без
четверти. 3 роберта кончились. Отчего эта женщина любит
меня (как бы мне хотелось здесь поставить точку) приводить в замешательство, и без того уже я не свой при ней;
то мне кажется, что у меня руки очень нечисты, то сижу
я нехорошо, то мучает меня прыщик на щеке именно с ее
стороны.
Впрочем, кажется, она ни в чем не виновата, а я сам всегда не в своей тарелке с людьми, которых я или не люблю,
или очень люблю. Отчего бы это? От того, что одним хочешь
показать, что не любишь, а другим, что любишь, а показать
то, что хочешь, очень трудно. У меня всегда выходит навыворот; хочешь быть холоден, но потом кажется это уже слишком, и сделаешься слишком приветлив с людьми, которых
любишь и любишь хорошо, но мысль, что они могут думать,
что любишь скверно, сбивает, и делаешься сух и резок.
Она для меня женщина, потому что она имеет те милые
качества, которые их заставляют любить, или, лучше, ее любить, потому что я ее люблю; но не потому, чтобы она могла принадлежать мужчине. Это мне в голову не приходит.
У нее дурная привычка ворковаться с мужем при других, но
мне и дела до этого нет; мне все равно, что она целовала [бы]
32
НАБЕГ
печку или стол, – она играет с мужем, как ласточка с пушком, потому что душа хорошая и от этого веселая.
Она кокетка; нет, не кокетка, а любит нравиться, даже
кружить голову; я не говорю кокетка, потому что или это
слово нехорошо, или понятие, с ним связанное. Называть
кокетством показывать голое тело, обманывать в любви –
это не кокетство, а это наглость и подлость. Нет, а желать
править и кружить головы, это прекрасно, никому вреда не
*
делает, потому что Вертеров
нету, и доставляет себе и другим невинное удовольствие. Вот я, например, совершенно
доволен, что она мне нравится, и ничего, больше не желаю.
Потом, есть умное и глупое кокетство: умное – такое, которое незаметно и не поймаешь преступника на деле; глупое – напротив: ничего не скрыто, и вот как оно говорит:
«Я собой не очень хороша, но зато какие у меня ноги! Посмотрите: видите? что, хороши?» – «Ноги у вас, может быть,
хороши, но я не заметил, потому что вы показывали». Умное говорит: «Мне совершенно все равно, смотрите ли вы
или нет; мне жарко, я сняла шляпу». – «Все вижу». – «А мне
что за дело». У нее и невинное, и умное.
Я посмотрел на часы и встал. Удивительно: исключая, как
когда я с ней говорю, я никогда не видал на себе ее взгляда,
и вместе с тем она видит все мои движения. «Ах, какие у него
розовые часы!» Меня очень оскорбило, что находят мои бре-
*
гетовские часы
розовыми, мне так же обидно показалось
[бы], ежели бы мне сказали, что у меня розовый жилет. Должно быть, я приметно смутился, потому что когда я сказал, что
это, напротив, прекрасные часы, она, в свою очередь, смутилась. Должно быть, ей было жалко, что она сказала вещь, которая меня поставила в неловкое положение. Мы оба поняли,
33
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
что смешно, и улыбнулись. Очень мне было приятно вместе
смутиться и вместе улыбнуться. Хотя глупость, но вместе.
Я люблю эти таинственные отношения, выражающиеся незаметной улыбкой и глазами, и которых объяснить нельзя.
Не то чтобы один другого понял, но каждый понимает, что
другой понимает, что он его понимает, и т. д.
Хотелось ли ей кончить этот милый для меня разговор,
или посмотреть, как я откажусь, и знать, откажусь ли я, или
просто еще играть: она посмотрела на цифры, написанные
на столе, провела мелком по столу, нарисовала какую-то не
определенную ни математикой, ни живописью фигуру, посмотрела на мужа, потом между им и мной. «Давайте еще
играть 3 роберта». Я так был погружен в рассматривание
не этих движений, но всего, что называют charme
1
, который описать нельзя, что мое воображение было очень далеко и не поспело, чтобы облечь слова мои в форму удачную;
я просто сказал: «Нет, не могу». Не успел я сказать этого,
как уже стал раскаиваться, – то есть не весь я, а одна какаято частица меня. Нет ни одного поступка, который бы не
осудила какая-нибудь частица души; зато найдется такая,
которая скажет и в пользу: что за беда, что ты ляжешь после
12, а знаешь ли ты, что будет у тебя другой такой удачный
вечер. Должно быть, эта частица говорила очень красноречиво и убедительно (хотя я не умею передать), потому что
я испугался и стал искать доводов. Во-первых, удовольствия
большого нет, сказал я: тебе она вовсе не нравится, и ты в неловком положении; потом ты уже сказал, что не можешь,
и ты потерял во мнении…
1
Charme (фр.) – очарование.
34
НАБЕГ
Comme il est aimable, ce jeune homme1.
Эта фраза, которая последовала сейчас за моей, прервала
мои размышления. Я стал извиняться, что не могу; но так
[как] для этого не нужно думать, я продолжал рассуждать
сам с собой: Как я люблю, что она меня называет в 3-м лице.
По-немецки это грубость, но я бы любил и по-немецки.
Отчего она не находит мне приличного названия? Заметно, как ей неловко звать меня по имени, по фамилии и по
титулу. Неужели это от того, что я… «Останься ужинать», –
сказал муж. Так как я был занят рассуждением о формулах
3-го лица, я не заметил, как тело мое, извинившись очень
прилично, что не может оставаться, положило опять шляпу
и село преспокойно на кресло. Видно было, что умственная
сторона моя не участвовала в этой нелепости. Мне очень
стало досадно, и [я] начинал было порядком журить самого
себя, когда меня развлекло весьма приятное обстоятельство.
Она с большим вниманием нарисовала что-то, чего я не
видал, подняла мелок немного выше, чем бы было нужно,
положила его на стол, потом, упершись руками на диван,
на котором сидела, и передвигаясь со стороны на другую,
придвинулась к самой спинке и подняла головку – головку
с тонким и кругловатым очерком лица, черными, полузакрытыми, но энергическими глазами, с узеньким и острым,
острым носиком и с таким ртом, который с глазами составлял одно и всегда выражал что-нибудь новое. В эту минуту,
как сказать, что он выражал? Была и задумчивость, и насмешка, и болезненность, и желание удержаться от смеха,
1
Comme il est aimable, ce jeune homme. (фр.) – Как он
любезен, этот юноша.
35
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
и важность, и каприз, и ум, и глупость, и страсть, и апатия,
и еще мало ли что он выражал. Немного погодя муж вышел,
должно быть, приказать ужин.
Когда меня оставляют одного с ней, мне всегда делается
страшно и тяжело. Когда я провожаю глазами тех, которые
уходят, мне так же больно, как в 5-й фигуре
*
: я вижу, как
дама моя переходит на другую сторону и я должен оставаться один. Я уверен, что Наполеону не так больно было
видеть
*
, как саксонцы при Ватерлоо перешли к неприятелю, как мне в первой юности было больно смотреть на эту
жестокую эволюцию. Средство, которое я употребляю в кадрили, употребляю я и при этом случае: я делаю, как будто
не замечаю, что я один и даже теперь разговор, который
был начат до его ухода, кончился; я повторил последние слова, сказанные мною, прибавив только: «так, стало быть», она
повторила свои, прибавив: «да». Но вместе с тем тут же завязался другой, неслышный разговор.
Она. Я знаю, зачем вы повторяете то, что уже сказали: вам
неловко быть одному, и вы видите, что мне неловко, – так
чтобы казаться нам занятыми, вы заговорили. За это внимание вас очень благодарю, но можно бы сказать что-нибудь
поумнее. Я. Это правда, ваше замечание верно, но я не знаю,
отчего вам неловко; неужели вы думаете, что ежели вы одни,
то я стану вам говорить такие вещи, которые будут вам неприятны? И чтобы доказать вам, как я готов жертвовать
своими удовольствиями для вас, что как мне ни приятен
наш теперешний разговор, я стану говорить громко. Или вы
начинайте. Она. Ну, давайте!
Я только что приводил рот в порядок, чтобы сказать какую-нибудь такую вещь, при которой можно бы было ду-
36
НАБЕГ
мать об одном, а разговаривать о другом, как она начала
разговор громкий, который, по-видимому, мог бы продолжаться долго; но в таком положении самые занимательные
вопросы падают, потому что продолжается тот разговор.
Сказавши по фразе с каждой стороны, мы замолчали, попробовали еще говорить, опять замолчали. Тот разговор.
Я. Нет, никак нельзя говорить, так как вам, я вижу, неловко, лучше бы, если б воротился ваш муж. Она (громко). Человек, где Иван Иванович? Попроси их сюда. – Ежели бы
кто не верил, что есть такие тайные разговоры, то вот доказательство.
«Я очень рад, что мы теперь одни, – продолжал я тем же
способом разговаривать, – я вам заметил уже, что вы меня
часто оскорбляете своим недоверием. Ежели я нечаянно дотронусь до вашей ножки своей ногой, вы сейчас спешите
извиняться и не даете мне времени сделать того же, когда
я только что, разобрав, что это действительно ваша нога, хотел извиниться. Я за вами не могу поспеть, а вы думаете, что
я неделикатен».
Муж пришел. Мы посидели, поужинали, поговорили, и я
поехал домой в половине первого.
НАБЕГ
РАССКАЗ ВОЛОНТЕРА
I
Двенадцатого июля капитан Хлопов, в эполетах и шашке, – форма, в которой со времени моего приезда на Кавказ
я еще не видал его, – вошел в низкую дверь моей землянки.
– Я прямо от полковника, – сказал он, отвечая на вопросительный взгляд, которым я его встретил, – завтра батальон наш выступает.
– Куда? – спросил я.
– В NN. Там назначен сбор войскам.
– А оттуда, верно, будет какое-нибудь движение?
– Должно быть.
– Куда же? как вы думаете?
– Что думать? я вам говорю, что знаю. Прискакал вчера
ночью татарин от генерала – привез приказ, чтобы батальону выступать и взять с собою на два дня сухарей; а куда, зачем, надолго ли? – этого, батюшка, не спрашивают: велено
идти и – довольно.
– Однако если сухарей берут только на два дня, стало
и войска продержат не долее.
– Ну, это еще ничего не значит…
38
НАБЕГ
– Да как же так? – спросил я с удивлением.
– Да так же! В Дарги ходили, на неделю сухарей взяли,
а пробыли чуть не месяц!
– А мне можно будет с вами идти? – спросил я, помолчав
немного.
– Можно-то можно, да мой совет лучше не ходить. Из
чего вам рисковать?..
– Нет уж, позвольте мне не послушаться вашего совета:
я целый месяц жил здесь только затем, чтобы дождаться
случая видеть дело, – и вы хотите, чтобы я пропустил его.
– Пожалуй, идите; только, право, не лучше ли бы вам
остаться? Вы бы тут нас подождали, охотились бы; а мы бы
пошли с богом. И славно бы! – сказал он таким убедительным тоном, что мне в первую минуту действительно показалось, что это было бы славно; однако я решительно сказал,
что ни за что не останусь.
– И чего вы не видали там? – продолжал убеждать меня
капитан. – Хочется вам узнать, какие сражения бывают?
прочтите Михайловского-Данилевского «Описание войны» – прекрасная книга: там все подробно описано – и где
какой корпус стоял, и как сражения происходят.
– Напротив, это-то меня и не занимает, – отвечал я.
– Ну, так что же? вам просто хочется, видно, посмотреть,
как людей убивают?.. Вот в тридцать втором году был тут
тоже неслужащий какой-то, из испанцев, кажется. Два похода с нами ходил, в синем плаще в каком-то… таки ухлопали молодца. Здесь, батюшка, никого не удивишь.
Как мне ни совестно было, что капитан так дурно объяснял мое намерение, я и не покушался разуверять его.
– Что, он храбрый был? – спросил я его.
39
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
– А бог его знает: все, бывало, впереди ездит; где перестрелка, там и он.
– Так, стало быть, храбрый, – сказал я.
– Нет, это не значит храбрый, что суется туда, где его не
спрашивают…
– Что же вы называете храбрым?
– Храбрый? храбрый? – повторил капитан с видом человека, которому в первый раз представляется подобный вопрос. – Храбрый тот, который ведет себя как следует, –
сказал он, подумав немного.
Я вспомнил, что Платон определяет храбрость знанием
того, чего нужно и чего не нужно бояться, и, несмотря на
общность и неясность выражения в определении капитана,
я подумал, что основная мысль обоих не так различна, как
могло бы показаться, и что даже определение капитана вернее определения греческого философа, потому что, если бы
он мог выражаться так же, как Платон, он, верно, сказал бы,
что храбр тот, кто боится только того, чего следует бояться,
а не того, чего не нужно бояться.
Мне хотелось объяснить свою мысль капитану.
– Да, – сказал я, – мне кажется, что в каждой опасности есть выбор, и выбор, сделанный под влиянием, например, чувства долга, есть храбрость, а выбор, сделанный под
влиянием низкого чувства, – трусость; поэтому человека,
который из тщеславия, или из любопытства, или из алчности рискует жизнию, нельзя назвать храбрым, и, наоборот,
человека, который под влиянием честного чувства семейной
обязанности или просто убеждения откажется от опасности, нельзя назвать трусом.
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]