Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Концепция «общества знания» в современной социальной теории. Сборник научных трудов
.pdf
технократической волны, революционный захват власти. Напротив,
техноструктура заинтересована в сохранении социальной и политической стабильности, в условиях которой она может наиболее
эффективным образом обеспечивать собственные интересы. Солидаризируясь с задачами соответствующего государственного учреждения и одновременно приспосабливая их к своим нуждам, техноструктура не может инициировать потрясений, способных
разрушить существующий
порядок. Отказ от властных амбиций
является предпосылкой благополучного сосуществования техноструктуры с любым политическим режимом индустриальной эпохи.
В концепции Гэлбрейта особого внимания заслуживает оценка
позиции ученых и преподавателей, то есть той части интеллектуальной элиты, которая находится вне техноструктуры либо слабо в
нее интегрирована в качестве экспертов. Если у Сен-Симона
указание на важнейшую роль ученых в организации нового общества
является умозрительным, то, например, у Т. Веблена и других
идеологов технократии первой волны противопоставление ученых
и инженеров отражало фактическое положение вещей на соответствующем этапе развития промышленного капитализма, а также
скепсис в отношении политической активности научного сообщества. Гэлбрейт указывает
на дальнейшие изменения, в ходе которых значение научно-педагогического сообщества резко возрастает.
С одной стороны, без его вклада становится невозможным ни воспроизводство, ни функционирование техноструктуры. С другой
стороны, научно-педагогическое сообщество все еще остается
внешней силой, формирующей критический взгляд на техноструктуру и социально-политические институты. По мнению Гэлбрейта
научно-педагогическое сообщество способно взять на себя политическую инициативу
1
. Тем самым Гэлбрейт указал на особую позицию
,
ученых и преподавателей, связанную не только с их функциональным взаимодействием с государством и индустриальной системой,
но также с тем, что основным адресатом их политической активности является гражданское общество.
Существование техноструктуры, будь то в условиях либеральной демократии, или при однопартийном коммунистическом
правлении, способно, по мнению Гэлбрейта, стать решающим фактором конвергенции различных социально-политических систем.
1
Гэлбрейт Дж.К. Новое индустриальное общество. – М.: АСТ,
2004. – С. 540.
71
Осознание универсальности глобальных проблем, выявление общих структурных и функциональных характеристик, связанных с
высокотехнологичной индустрией, и создание соответствующих
механизмов управления как при социализме, так и при капитализме
способствовали тому, что у теории конвергенции появлялось немало сторонников не только на Западе, но и в странах «реального социализма».
Выдвинутый Х.
Шельски «тезис о технократии» в известном
смысле означал радикализацию представлений о техноструктуре.
Он состоял в том, что в процессе формирования научнотехнической цивилизации происходит фундаментальное изменение
отношений господства, и на смену политическим нормам и законам
приходят закономерности этой цивилизации. Тем самым «идея демократии утрачивает свою классическую субстанцию: вместо политического
мерности, которые человек продуцирует в процессе труда и
научного познания»
волеизъявления народа в действие вступают законо-
1
. Принятие решений в условиях научно-
технической цивилизации на основе демократического волеизъявления ведет к подрыву эффективности. Обеспечивая эффективное
управление, современная техника не нуждается в легитимности –
она сама выступает решающим легитимирующим фактором господства. Политика в «техническом государстве» низводится к
обеспечению нескольких вспомогательных функций. Вместе с тем
Шельски не считает, что
происходит автоматический переход суверенитета от политических инстанций к менеджерам, инженерам
или научным экспертам. По его мнению, в «техническом государстве» никакого нового правящего класса не возникает, а политический суверенитет минимизируется: «чем совершеннее техника и
наука, тем ýже пространство политических решений»
2
. Одновре-
менно сокращается роль идеологий в политическом процессе, поскольку принятие решений в рамках научно-технической цивилизации во всевозрастающей степени подчиняется ее внутренней
операциональной логике.
Дискуссия о технократии, активно проходившая в 1960-е годы, показала, что «тезис о технократии» большинством ее участников рассматривается как абсолютизация лишь одной из
1
Schelsky H. Der Mensch in der wissenschaftlichen Zivilisation // Auf der
Suche nach Wirklichkeit / Hrsg. von H. Schelsky. – Düsseldorf; Köln: Diederichs,
1965. – S. 453.
2
Ibid. – S. 458.
72
тенденций
в политическом управлении современного общества. Лишь меньшинство считало возможным установление явной технократической диктатуры. Такой точки зрения придерживался, в частности,
З. Бжезинский, допускавший возможность появления технократической диктатуры в связи с установлением контроля над ключевыми информационными потоками, включая информацию об отдельных гражданах
1
.
Американский политолог Р. Лапп отстаивал в этой дискуссии
позицию, согласно которой нет никаких оснований говорить о нацеленном на захват власти заговоре ученых или экспертов. Но в
вопросах их компетенции они уже держат в своих руках «ключ от
власти». В жизненно важных вопросах науки и техники конгресс
оказывается не в
состоянии осуществлять демократический контроль и нахождение баланса интересов, не опираясь на экспертные
заключения специалистов. «Неспособность граждан понимать научно-технические проблемы ведет к фактическому исключению
значительной части общества из процесса определения технических целей. Ученый как гражданин несет особую ответственность
за восстановление диалога [по этим проблемам] в рамках демокра-
. Если он не предпримет усилий по трансляции и интерпрета-
тии
ции научных и технических проблем, значительное число его сограждан могут быть обречены на интеллектуальное рабство и
слепую уступчивость. В лучшем случае демократия будет функционировать на крайне неустойчивой основе труднодоступных для
понимания информационных потоков и обратной связи»
2
.
Следует отметить, что вопрос о необходимости гражданского
контроля деятельности экспертов возникал в ходе дискуссии об
институционализации оценки техники, которая развернулась в
США во второй половине 1960-х годов
3
. Американский конгресс
стремился, с одной стороны, создать собственную, независимую от
исполнительной власти исследовательскую службу, в задачи которой должна была входить комплексная оценка социальных и экологических последствий научно-технических инноваций и крупномасштабных индустриальных проектов. С другой стороны,
1
Brzezinski Z. America in the technetronic age: New questions of our time //
Encounter. – Cambridge, 1968. – Vol. 30, N 1. – P. 21.
2
Lapp R.E. The new priesthood: The scientific elite and the uses of power. –
N.Y.: Harper & Row, 1965. – P. 226.
3
См.: Ефременко Д.В. Введение в оценку техники. – М.: Изд-во МНЭПУ,
2002. – С. 36–50.
73
американские законодатели пришли к выводу о необходимости институционализации этой службы таким образом, чтобы обеспечить
парламентский надзор и за деятельностью самих экспертов. В дискуссиях более позднего времени об эффективности различных институциональных моделей оценки техники вопрос об опасности
технократической монополии на принятие важных технических
решений уже не играл столь
значимой роли.
В начале 1970-х годов проблематика новой социальнополитической роли научного знания, а также его влияния на процесс социальных трансформаций в целом была интегрирована в
новый теоретический контекст в рамках разработанной Д. Беллом
концепции постиндустриального общества. Белл сосредоточивает
свое внимание на реальных изменениях, связанных с переходом к
постиндустриальному обществу
, которое:
«1) …укрепляет роль науки и знания как основной институ-
циональной ценности общества; 2) делая процесс принятия решений более техническим, оно все непосредственнее вовлекает ученых или экономистов в политический процесс; 3) углубляя
существующие тенденции в направлении бюрократизации интеллектуального труда, оно вызывает к жизни набор ограничителей
традиционных определений интеллектуальных интересов и
ценностей; 4) создавая и умножая техническую интеллигенцию, оно поднимает серьезнейший вопрос отношения технического интеллекта
к гуманитарному собрату»
1
.
Одним из результатов этих процессов оказывается изменение
состава экономической и политической элиты, включение в нее
представителей научно-технического знания. В то же время Белл
не отождествляет возрастание социальной роли ученых и технических специалистов с установлением политического господства технократов. Политическая деятельность не растворяется в принятии
решений на основе заключений
экспертов, а они сами, если им
приходится действовать в сфере политической борьбы, как правило,
присоединяются к одной из существующих политических позиций.
Ни технократического замещения политики, ни формирования
сплоченной группы технократов как политического актора в постиндустриальном обществе не наблюдается. В отличие от Р. Лаппа,
Белл считал, что значение самой политики в
постиндустриальном
1
Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество: Опыт социального про-
гнозирования. – М.: Academia, 1999. – С. 57.
74
обществе должно возрастать, поскольку политический выбор станет более осознанным, а центры принятия решений – более открытыми для общества
1
.
По мнению Белла, научным и техническим экспертам в постиндустриальном обществе по-прежнему придется делить влияние с
другими элитами, а общий вывод состоит в том, что «политические
решения являются в обществе центральными, и отношение знания
к власти есть отношение подчиненности»
2
.
Но если Белл придерживался компромиссной позиции в вопросе о балансе власти между экспертами и различного типа бюрократиями и группами влияния, то более радикальный подход, отразивший нараставшие на протяжении 1960–1970-х годов опасения по
поводу последствий технократического господства, был направлен
против самой возможности исключения гражданского общества из
процесса принятия
социально значимых решений. Наиболее последовательно эту позицию отстаивали представители Франкфуртской
школы. Так, М. Хоркхаймер рассматривал взаимосвязь науки и
власти с точки зрения торжества инструментального разума, когда
наука может быть поставлена на службу любым политическим целям, по отношению к которым она остается индифферентной
3
Ю. Хабермас еще более усилил этот тезис, настаивая на том, что по
отношению к политике наука и техника не ограничиваются безразличием к ее целям. «Утверждение о том, что политически значимые
решения растворяются в ходе раскрытия имманентных закономерностей имеющейся в распоряжении техники» призвано завуалировать фундаментальные интересы и ввести
зированные массы населения
4
. Хабермас подчеркивал, что наука и
в заблуждение деполити-
техника в современном мире обретают функцию легитимации господства. В результате возникает феномен «сциентифицированной
политики», нацеленной на минимизацию конфликтного потенциала
общества
5
. Отметив опасность этой тенденции, Хабермас указал на
.
1
Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество: Опыт социального про-
гнозирования. – М.: Academia, 1999. – С. 358.
2
Там же.
3
Horkhaimer M. Zur Kritik der instrumentellen Vernunft: Aus den Vortragen
und Aufzeichnungen seit Kriegsende. – Frankfurt a. M.: Fischer, 1967.
4
Habermas J. Technik und Wissenschaft als «Ideologie». – Frankfurt a. M.:
Suhrkamp, 1969. – S. 88.
5
Ibid. – S. 97.
75
альтернативу: признание социального статуса не через технократическую легитимацию, а в рамках коммуникативного процесса.
Отправной точкой здесь может служить теория коммуникативного действия Ю. Хабермаса. Согласно этой теории, модернизация характеризуется двумя аспектами рациональности. Первый –
инструментальная рациональность – состоит в способности находить, выбирать и осуществлять наиболее эффективные способы
достижения осознанных
и четких целей. Второй аспект – коммуникативная рациональность – предполагает достижение понимания и
согласия относительно целей на основе диалога между субъектами
социального действия, в рамках социализации. В отличие от действия на основе сотрудничества, стимулом к которому является вознаграждение или угроза, коммуникативная рациональность зависит
от степени добровольной вовлеченности в соответствующее дейст
вие заинтересованных и компетентных индивидов. Диалог между
ними способствует осознанию взаимных прав и моральных обязательств, продуцирует солидарность, имеющую внутреннюю связь
со справедливостью
1
. С точки зрения Хабермаса, инструментальная
рациональность присуща, прежде всего, тем формам социальной
жизни, где доминируют деньги и власть, то есть капитализму и бюрократии. Коммуникативная рациональность в первую очередь
конституирует модель делиберативной демократии, в которой диалог и взаимопонимание по важности опережают прагматическое
решение проблем. В то же время делиберативная
демократия обладает потенциалом сопряжения коммуникативной и инструментальной рациональности.
Дискуссии о коммуникативной рациональности и делиберативной демократии продолжаются по сей день. В контексте темы
настоящей статьи наиболее важно то, что эти идеи практически полностью вытеснили технократическую составляющую, так или иначе
присутствовавшую в ранних версиях концепции общества знания.
Общество
знания – информационное общество –
постиндустриальное общество
На всех этапах развития представлений об обществе знания
сохранялась проблема демаркации между этими представлениями
-
1
Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. – СПб.:
Наука, 2000. – С. 90–92.
76
и другими теориями социальных трансформаций. Очевидно, что
теории информационного общества, постиндустриального общества и общества знания представляют собой родственные теоретические построения, основанные на уверенности в том, что качественные социальные трансформации в современном мире неразрывно
связаны с новой ролью информации и знания. Внутри этой большой семьи теоретических конструкций
нет непреодолимых преград, позволяющих бесповоротно отделить концепцию общества
знания от других теорий. А те перегородки, которые возводятся
различными теоретиками, создают впечатление временных и легко
преодолимых сооружений. Есть все основания согласиться с
А.И. Ракитовым, который еще в начале 1990-х годов рассматривал
идею общества, основанного на знании, в качестве усиленной вер
сии информационного общества
1
. Значительное внимание этой
проблеме уделяет Ф. Уэбстер, а также Г. Бехманн. В частности,
Бехманн характеризует отношения информационного общества и
общества знания следующим образом: «Информационное общество рассматривается как общество знания, если акцент делается не
только на росте значения теоретического знания в социальном познании, но и на социально детерминированные процессы
распределения и воспроизводства, причем не только научно созданного, но
и общепризнанного знания, поскольку кроме науки в современном
обществе существуют и другие источники знания, как, например,
религиозное знание, народная мудрость, поэзия и т.д. …В этой связи становится важным провести различение знания и информации:
знание создает, вообще говоря, способность действовать
(знание
является предпосылкой действия), в то время как информация
представляет собой знание, обработанное для целей использования.
Поэтому знание отражает статический структурный аспект, а информация – процессуальный аспект коммуникации»
2
.
-
1
Ракитов А.И. Философия компьютерной революции. – М.: Политиздат,
1991. – С. 31.
Многие из отечественных исследователей склонны придерживаться гибкого подхода, при котором представления об информационном обществе плавно
«перетекают» в рассуждения об обществе знания et vice versa. Один из последних
примеров – книга Л.Г. Ионина «Социология в обществе знаний». См.: Ионин Л.Г.
Социология
ву. – М.: ГУ-ВШЭ, 2007.
информации // Политическая наука: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр социаль-
в обществе знаний: От эпохи модерна к информационному общест-
2
Бехманн Г. Концепции информационного общества и социальная роль
77
В то же время Бехманн подчеркивает, что концепцию общества
знания весьма непросто отделить и от другой родственной теории –
постиндустриализма, а также представлений о конце общества массового производства
1
. Во всяком случае, ранние трактовки представ-
лений об информационном обществе и обществе, основанном на
знании, с характерной для них «зацикленностью на технологических
проблемах общественного производства»
2
, оказались слишком од-
нобокими для разработки сбалансированной теории социальных изменений. Эта однобокость достаточно успешно преодолевалась в
рамках теории постиндустриального общества Д. Белла. Однако успех теории постиндустриализма сыграл с ее собратьями странную
шутку. Идеям об обществе, основанном на знании, «не повезло» даже больше, чем представлениям об информационном обществе
и
информационной экономике. Белл настолько полно охватил в «Грядущем постиндустриальном обществе» проблематику экономики и
социального управления, основанных на знании, что почти два десятилетия не было особой необходимости в автономном от постиндустриальной теории оперировании этими терминами. Такая необходимость возникла уже в принципиально новом социальнополитическом и технологическом контексте
1990-х годов. Это была
уже совсем другая ситуация, в которой теория постиндустриализма
без ее серьезных модификаций начинала давать сбои. Одним из
камней преткновения стали взаимосвязанные темы риска и роли
научной экспертизы в принятии социально значимых политических
решений.
Общество знания / риска
Даже сегодня чтение многих работ, посвященных обществу
знания, оставляет впечатление
, что концепции общества знания и
общества риска описывают динамику социумов, расположенных на
двух разных планетах. Правда, достойную внимания попытку ис-
ных науч.-информ. исслед. Отд. полит. науки / Гл. ред. Ю.С. Пивоваров. – М.,
2008. – № 2: Демократия в условиях информационного общества / Ред. Д.В. Ефременко. – С. 14.
1
Подробнее см. статью Г. Бехманна в настоящем сборнике.
2
Новая постиндустриальная волна на Западе: Антология / Под ред.
В.Л. Иноземцева. – М.: Academia, 1999. – С. 39.
78
править эту ситуацию предпринял еще в 1990-х годах Н. Штер
1
, а в
докладе ЮНЕСКО «К обществам знания» (2005), который можно
рассматривать в качестве промежуточного итога развития концепции общества знания, проблематике рисков посвящена отдельная
глава. Но даже и там речь идет о нестабильности и обеспечении
безопасности как о вызовах, на которые предстоит ответить обществу знания
2
. Получается, что эти вызовы в большей степени
трансцендентны, чем имманентны обществу знания. Аккумуляция
рисков отождествляется главным образом с дефицитом знания или
неэффективностью его использования. Впрочем, авторы доклада не
отрицают, что общества знания способны порождать новые риски.
Несомненно, что понимание данной проблемы связано с со-
отношением риска и знания в человеческой
деятельности. Рассматривая знание как предпосылку социального действия, необходимо
осознавать, что и риск является его неотъемлемой характеристикой. Знание и риск – это взаимосвязанные аспекты процесса принятия решений в рамках социума. Специфика сопряженных с риском
решений заключается в необходимости делать выбор из числа
имеющихся возможностей при неопределенности последствий, т.е.
условиях неполного знания. Однако знание в принципе не может
в
быть полным; в прагматическом плане оно может рассматриваться
как полное применительно к конкретным обстоятельствам, в которых принимается то или иное решение.
Принятие решений, их реализация, развертывание последствий в пространстве и во времени затрагивает различное множество
социальных акторов. Иначе говоря,
риск следует рассматривать как
специфическую форму социальной коммуникации, связанную со
стремлением рассчитать в настоящем неизвестное будущее. Коммуникация означает расширенное воспроизводство риска (по
У. Беку: производство, распространение, потребление и новое производство рисков), формирование среды для новых рискогенных
решений. Но если воспроизводство рисков понимать только как
накопление ущерба, то тогда мы
постоянно жили бы в мире катастроф, поскольку аккумуляция ущерба в массовом порядке приводила бы к преодолению «порога бедствия» (Н. Луман), за которым
следовали бы разрушительные последствия для окружающей сре-
1
Stehr N., Meja V. Die Zerbrechlichkeit der modernen Gesellschaft // Vorgänge. –
B., 1996. – Jg. 135, H. 3. – S. 114–120.
2
К обществам знания: Всемирный доклад ЮНЕСКО. – Париж: ЮНЕСКО,
2005. – С. 141.
79
ды, технических систем, социальной и политической стабильности.
Если катастрофы все еще не стали частью повседневности, то объяснить это можно тем, что накопление ущерба чаще всего компенсируется раскрытием позитивного потенциала риска либо нейтрализуется другими рисками.
Как подчеркивает Н. Луман, риск характеризуется множест-
вом «стадий осуществления контингентности», то есть
неравномерным пространственно-временным распределением случайных
факторов, влияющих на процесс принятия решений, преимуществ
и недостатков того или иного действия, вероятности или невероятности наступления ущерба в результате принятого решения
1
. При
этом расчеты возможного ущерба, вероятности наступления негативных или позитивных последствий оказываются в высшей степени
зависимыми от субъекта и способа анализа риска. Таким образом,
появляются основания для интерпретации риска как социального
конструкта, значение которого варьируется и тесно увязывается со
специфическими социальными контекстами и целями
2
. Такая ин-
терпретация риска подчеркивает его коммуникативную природу,
позволяет более взвешенно подойти к проблематике восприятия и
оценки риска, выявляя их конвенциональный характер и зависимость от социокультурных норм и ценностей
3
.
Переплетение природного и социального, объективного и
субъективного, прошлого, настоящего и будущего в сопряженных с
риском коммуникативных процессах отличается всевозрастающей
сложностью. В рамках коммуникации рисков имеют место синергетические нелинейные взаимодействия, а локальные события в
условиях глобализации и ускоренного развития информационнокоммуникационных технологий все чаще вызывают глобальную
коммуникацию рисков. Наконец, восприятие
риска социальными
акторами как важнейший элемент коммуникации обеспечивает инверсию одних рисков в другие, а также является важнейшей предпосылкой расширенного воспроизводства рисков.
1
Luhmann N. Soziologie des Risikos. – B; N.Y.: de Gruyter, 1991. – S. 49.
2
Rosa E.A. Metatheoretical foundations for post-normal risk // J. of risk re-
search. – Abingdon, 1998 – Vol. 1, N 1. – P. 15–44.
3
Douglas M., Wildavsky A. Risk and culture: An essay on the selection of technological and environmental dangers. – Berkeley: Univ. of California press, 1982; The
social and cultural construction of risk: Essays on risk selection and perception / Ed. by
B.B. Johnson, V.T. Covello. – Dordrecht: Reidel, 1987.
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]