Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История одного города
.pdf
– Рады стараться, ваше высокородие! – гаркнули
в один голос полицейские и скорым шагом направились
в кабак.
Таково было первое действие Грустилова после внезапного его обновления. Затем он отправился к Аксиньюшке, так как без ее нравственной поддержки никакого успеха в дальнейшем ходе дела ожидать было
невозможно.
Аксиньюшка жила на самом краю города, в какой-то
землянке, которая скорее похожа была на кротовью нору, нежели на человеческое жилище. С ней же, в нравственном сожитии, находился и блаженный Парамоша.
Сопровождаемый Пфейфершей, Грустилов ощупью спустился по темной лестнице и едва мог нащупать дверь.
Зрелище, представившееся глазам его, было поразительное. На грязном голом полу валялись два полуобнаженные человеческие остова (это были сами блаженные, уже успевшие возвратиться с богомолья), которые
бормотали и выкрикивали какие-то бессвязные слова
и в то же время вздрагивали, кривлялись и корчились,
словно в лихорадке. Мутный свет проходил в нору сквозь
единственное крошечное окошко, покрытое слоем пыли
и паутины; на стенах слоилась сырость и плесень. Запах
был до того отвратительный, что Грустилов в первую
минуту сконфузился и зажал нос. Прозорливая старушка
заметила это.
231
– Духи царские! духи райские! – запела она пронзи-
тельным голосом, – не надо ли кому духов?
И сделала при этом такое движение, что Грустилов
наверное поколебался бы, если б Пфейферша не поддержала его.
– Спит душа твоя… спит глубоко! – сказала она строго, – а еще так недавно ты хвалился своей бодростью!
– Спит душенька на подушечке… спит душенька на
перинушке… а боженька тук-тук! да по головке тук-тук!
да по темечку тук-тук! – визжала блаженная, бросая
в Грустилова щепками, землею и сором.
Парамоша лаял по-собачьи и кричал по-петушиному.
– Брысь, сатана! петух запел! – бормотал он в промежутках.
– Маловерный! Вспомни внутреннее слово! – настаивала с своей стороны Пфейферша.
Грустилов ободрился.
– Матушка Аксинья Егоровна! извольте меня разрешить! – сказал он твердым голосом.
– Я и Егоровна, я и тараторовна! Ярило – мерзило!
Волос – без волос! Перун – старый… Парамон – он
умен! – провизжала блаженная, скорчилась и умолкла.
Грустилов озирался в недоумении.
– Это значит, что следует поклониться Парамону
Мелентьичу! – подсказала Пфейферша.
– Батюшка Парамон Мелентьич! извольте меня разрешить! – поклонился Грустилов.
232
Но Парамоша некоторое время только корчился
и икал.
Ниже! ниже поклонись! – командовала блажен-
ная, – не жалей спины-то! не твоя спина – божья!
– Извольте меня, батюшка, разрешить! – повторил
Грустилов, кланяясь ниже.
– Без працы не бенды кололацы! – пробормотал
блаженный диким голосом и вдруг вскочил.
Немедленно вслед за ним вскочила и Аксиньюшка,
и начали они кружиться. Сперва кружились медленно
и потихоньку всхлипывали; потом круги начали делаться
быстрее и быстрее, покуда, наконец, не перешли в совершенный вихрь. Послышался хохот, визг, трели, всхлебывания, подобные тем, которые можно слышать только
весной в пруду, дающем приют мириадам лягушек.
Грустилов и Пфейферша стояли некоторое время в
ужасе, но, наконец, не выдержали. Сначала они вздрагивали и приседали, потом постепенно начали кружиться
и вдруг завихрились и захохотали. Это означало, что
наитие свершилось и просимое разрешение получено.
Грустилов возвратился домой усталый до изнеможения; однако ж он еще нашел в себе достаточно силы,
чтобы подписать распоряжение о наипоспешнейшей высылке из города аптекаря Зальцфиша. Верные ликовали, а причетники, в течение многих лет питавшиеся одними негодными злаками, закололи барана, и мало того
что съели его всего, не пощадив даже копыт, но долгое
233
время скребли ножом стол, на котором лежало мясо, и
с жадностью ели стружки, как бы опасаясь утратить хотя
один атом питательного вещества. В тот же день Грустилов надел на себя вериги (впоследствии оказалось, что
это были просто помочи, которые дотоле не были в Глупове в употреблении) и подвергнул свое тело бичеванию.
«В первый раз сегодня я понял, – писал он по этому
случаю Пфейферше, – что значит слова: всладце уязви
мя, которые вы сказали мне при первом свидании, дорогая сестра моя по духу! Сначала бичевал я себя с некоторою уклончивостью, но, постепенно разгораясь, позвал
под конец денщика и сказал ему: „Хлещи!“ И что же?
даже сие оказалось недостаточным, так что я вынужденным нашелся расковырять себе на невидном месте рану,
но и от того не страдал, а находился в восхищении. Отнюдь не больно! Столь меня сие удивило, что я и доселе
спрашиваю себя: полно, страдание ли это и не скрывается ли здесь какой-либо особливый вид плотоугодничества и самовосхищения? Жду вас к себе, дорогая сестра
моя по духу, дабы разрешить сей вопрос в совокупном
рассмотрении».
Может показаться странным, каким образом Грустилов, будучи одним из гривуазнейших поклонников мамоны, столь быстро обратился в аскета. На это могу сказать одно: кто не верит в волшебные превращения, тот
пусть не читает летописи Глупова. Чудес этого рода
можно найти здесь даже более, чем нужно. Так, напри-
234
мер, один начальник плюнул подчиненному в глаза, и тот
прозрел. Другой начальник стал сечь неплательщика,
думая преследовать в этом случае лишь воспитательную
цель, и совершенно неожиданно открыл, что в спине
1
у секомого зарыт клад
. Если факты, до такой степени
диковинные, не возбуждают ни в ком недоверия, то можно ли удивляться превращению столь обыкновенному,
как то, которое случилось с Грустиловым?
Но, с другой стороны, этот же факт объясняется
и иным путем, более естественным. Есть указания, которые заставляют думать, что аскетизм Грустилова был совсем не так суров, как это можно предполагать с первого
взгляда. Мы уже видели, что так называемые вериги его
были не более как помочи; из дальнейших же объяснений летописца усматривается, что и прочие подвиги были
весьма преувеличены Грустиловым и что они в значительной степени сдабривались духовною любовью. Шелеп, которым он бичевал себя, был бархатный (он и доселе хранится в глуповском архиве); пост же состоял
в том, что он к прежним кушаньям прибавил рыбу тюрбо,
которую выписывал из Парижа на счет обывателей. Что
же тут удивительного, что бичевание приводило его
в восторг и что самые язвы казались восхитительными?
1
Реальность этого факта подтверждается тем, что
с тех пор сечение было признано лучшим способом для
взыскания недоимок. — Примеч. изд.
235
Между тем колокол продолжал в урочное время призывать к молитве, и число верных с каждым днем увеличивалось. Сначала ходили только полицейские, но
потом, глядя на них, стали ходить и посторонние. Грустилов, с своей стороны, подавал пример истинного
благочестия, плюя на капище Перуна каждый раз, как
проходил мимо него. Может быть, так и разрешилось
бы это дело исподволь, если б мирному исходу его не
помешали замыслы некоторых беспокойных честолюбцев, которые уже и в то время были известны под именем «крайних».
Во главе партии стояли те же Аксиньюшка и Парамоша, имея за собой целую толпу нищих и калек. Унищих
единственным источником пропитания было прошение
милостыни на церковных папертях; но так как древнее
благочестие в Глупове на некоторое время прекратилось, то естественно, что источник этот значительно
оскудел. Реформы, затеянные Грустиловым, были встречены со стороны их громким сочувствием; густою толпою убогие люди наполняли двор градоначальнического
дома; одни ковыляли на деревяшках, другие ползали на
четверинках. Все славословили, но в то же время уже
все единогласно требовали, чтобы обновление совершилось сию минуту и чтоб наблюдение за этим делом было
возложено на них. И тут, как всегда, голод оказался плохим советчиком, а медленные, но твердые и дальновидные действия градоначальника подверглись превратным
236
толкованиям. Напрасно льстил Грустилов страстям калек, высылая им остатки от своей обильной трапезы; напрасно объяснял он выборным от убогих людей, что постепенность не есть потворство, а лишь вящее упрочение
затеянного предприятия, – калеки ничего не хотели
слышать. Гневно потрясали они своими деревяшками
и громко угрожали поднять знамя бунта.
Опасность предстояла серьезная, ибо для того, чтобы
усмирять убогих людей, необходимо иметь гораздо больший запас храбрости, нежели для того, чтобы палить
в людей, не имеющих изъянов. Грустилов понимал это.
Сверх того, он уже потому чувствовал себя беззащитным перед демагогами, что последние, так сказать, считали его своим созданием, и в этом смысле действовали
до крайности ловко. Во-первых, они окружили себя целою сетью доносов, посредством которых до сведения
Грустилова доводился всякий слух, к посрамлению его
чести относящийся; во-вторых, они заинтересовали
в свою пользу Пфейфершу, посулив ей часть так называемого посумного сбора (этим сбором облагалась каждая нищенская сума; впоследствии он лег в основание
всей финансовой системы города Глупова).
Пфейферша денно и нощно приставала к Грустилову,
в особенности преследуя его перепискою, которая, несмотря на короткое время, представляла уже в объеме
довольно обширный том. Основание ее писем составляли видения, содержание которых изменялось, смотря по
237
тому, довольна или недовольна она была своим «духовным братом». В одном письме она видит его «ходящим по
облаку» и утверждает, что не только она, но и Пфейфер
это видел; в другом усматривает его в геенне огненной,
в сообществе с чертями всевозможных наименований.
В одном письме развивает мысль, что градоначальники
вообще имеют право на безусловное блаженство в загробной жизни, по тому одному, что они градоначальники; в другом утверждает, что градоначальники обязаны
обращать на свое поведение особенное внимание, так
как, в загробной жизни, они против всякого другого подвергаются истязаниям вдвое и втрое. Все равно как папы
или князья.
В данном случае письма ее имели характер угрожающий. «Спешу известить вас, – писала она в одном из
них, – что я в сию ночь во сне видела. Стоите вы в темном и смрадном месте и привязаны к столбу, а привязки
сделаны из змий и на груди (у вас) доска, на которой написано: сей есть ведомый покровитель нечестивых и агарян. И бесы, собравшись, радуются, а праведные стоят
в отдалении и, взирая на вас, льют слезы. Извольте сами
рассмотреть, не видится ли тут какого не совсем выгодного для вас предзнаменования?»
Читая эти письма, Грустилов приходил в необычайное волнение. С одной стороны, природная склонность
к апатии, с другой, страх чертей – все это производило
в его голове какой-то неслыханный сумбур, среди кото-
238
рого он путался в самых противоречивых предположениях и мероприятиях. Одно казалось ясным: что он тогда только будет благополучен, когда глуповцы
поголовно станут ходить ко всенощной и когда инспектором-наблюдателем всех глуповских училищ будет назначен Парамоша.
Это последнее условие было в особенности важно, и
убогие люди предъявляли его очень настойчиво. Развращение нравов дошло до того, что глуповцы посягнули
проникнуть в тайну построения миров и открыто рукоплескали учителю каллиграфии, который, выйдя из пределов своей специальности, проповедовал с кафедры,
что мир не мог быть сотворен в шесть дней. Убогие очень
основательно рассчитали, что если это мнение утвердится, то вместе с тем разом рухнет все глуповское миросозерцание вообще. Все части этого миросозерцания так
крепко цеплялись друг за друга, что невозможно было
потревожить одну, чтобы не разрушить всего остального. Не вопрос о порядке сотворения мира тут важен,
а то, что вместе с этим вопросом могло вторгнуться
в жизнь какое-то совсем новое начало, которое, наверное, должно было испортить всю кашу. Путешественники того времени единогласно свидетельствуют, что глуповская жизнь поражала их своею цельностью,
и справедливо приписывают это счастливому отсутствию
духа исследования. Если глуповцы с твердостию переносили бедствия самые ужасные, если они и после того
239
продолжали жить, то они обязаны были этом только тому, что вообще всякое бедствие представлялось им чемто совершенно от них не зависящим, а потому и неотвратимым. Самое крайнее, что дозволялось в виду идущей
навстречу беды, – это прижаться куда-нибудь к сторонке, затаить дыхание и пропасть на все время, покуда беда будет кутить и мутить. Но и это уже считалось строптивостью; бороться же или открыто идти против
беды – упаси боже! Стало быть, если допустить глуповцев рассуждать, то, пожалуй, они дойдут и до таких вопросов, как, например, действительно ли существует такое предопределение, которое делает для них
обязательным претерпение даже такого бедствия, как,
например, краткое, но совершенно бессмысленное градоправительство Брудастого (см. выше рассказ «Органчик»)? А так как вопрос этот длинный, а руки у них коротки, то очевидно, что существование вопроса только
поколеблет их твердость в бедствиях, но в положении
существенного улучшения все-таки не сделает.
Но покуда Грустилов колебался, убогие люди решились действовать самостоятельно. Они ворвались
в квартиру учителя каллиграфии Линкина, произвели
в ней обыск и нашли книгу «Средства для истребления
блох, клопов и других насекомых». С торжеством вытолкали они Линкина на улицу и, потрясая воздух радостными восклицаниями, повели его на градоначальнический
двор. Грустилов сначала растерялся и, рассмотрев кни-
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]