Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История одного города
.pdf
Тут открылось все: и то, что Беневоленский тайно
призывал Наполеона в Глупов, и то, что он издавал свои
собственные законы. В оправдание свое он мог сказать
только то, что никогда глуповцы в столь тучном состоянии не были, как при нем, но оправдание это не приняли,
или, лучше сказать, ответили на него так, что «правее
бы он был, если б глуповцев совсем в отощание привел,
лишь бы от издания нелепых своих строчек, кои продерзостно законами именует, воздержался».
Была теплая лунная ночь, когда к градоначальническому дому подвезли кибитку. Беневоленский твердою
поступью сошел на крыльцо и хотел было поклониться
на все четыре стороны, как с смущением увидел, что на
улице никого нет, кроме двух жандармов. По обыкновению, глуповцы в этом случае удивили мир своею неблагодарностью, и как только узнали, что градоначальнику
приходится плохо, так тотчас же лишили его своей популярности. Но как ни горька была эта чаша, Беневоленский испил ее с бодрым духом. Внятным и ясным голосом он произнес: «Бездельники!» – и, сев в кибитку,
благополучно проследовал в тот край, куда Макар телят
не гонял.
Так окончил свое административное поприще градоначальник, в котором страсть к законодательству находилась в непрерывной борьбе с страстью к пирогам. Изданные им законы в настоящее время, впрочем, действия
не имеют.
191
Но счастию глуповцев, по-видимому, не предстояло
еще скорого конца. На смену Беневоленскому явился
подполковник Прыщ и привез с собою систему администрации еще более упрощенную.
Прыщ был уже не молод, но сохранился необыкновенно. Плечистый, сложенный кряжем, он всею своею
фигурой так, казалось, и говорил: не смотрите на то, что
у меня седые усы: я могу! я еще очень могу! Он был румян, имел алые и сочные губы, из-за которых виднелся
ряд белых зубов; походка у него была деятельная и бодрая, жест быстрый. И все это украшалось блестящими
штаб-офицерскими эполетами, которые так и играли на
плечах при малейшем его движении.
По принятому обыкновению, он сделал рекомендательные визиты к городским властям и прочим знатным
обоего пола особам, и при этом развил перед ними свою
программу.
– Я человек простой-с, – говорил он одним, – и не
для того сюда приехал, чтобы издавать законы-с. Моя
обязанность наблюсти, чтобы законы были в целости
и не валялись по столам-с. Конечно, и у меня есть план
кампании, но этот план таков: отдохнуть-с!
Другим он говорил так:
– Состояние у меня, благодарение Богу, изрядное.
Командовал-с; стало быть, не растратил, а умножил-с.
Следственно, какие есть насчет этого законы – те знаю,
а новых издавать не желаю. Конечно, многие на моем
192
месте понеслись бы в атаку, а может быть, даже устроили бы бомбардировку, но я человек простой и утешения
для себя в атаках не вижу-с!
Третьим высказывался так:
– Я не либерал и либералом никогда не бывал-с.
Действую всегда прямо и потому даже от законов держусь в отдалении. В затруднительных случаях приказываю поискать, но требую одного: чтоб закон был старый.
Новых законов не люблю-с. Многое в них пропускается,
а о прочем и совсем не упоминается. Так я всегда говорил, так отозвался и теперь, когда отправлялся сюда. От
новых, говорю, законов увольте, прочее же надеюсь исполнить в точности!
Наконец, четвертым он изображал себя в следующих
красках:
– Про себя могу сказать одно: в сражениях не
бывал-с, но в парадах закален даже сверх пропорции.
Новых идей не понимаю. Не понимаю даже того, зачем
их следует понимать-с.
Этого мало: в первый же праздничный день он собрал
генеральную сходку глуповцев и перед нею формальным
образом подтвердил свои взгляды на администрацию.
– Ну, старички, – сказал он обывателям, – давайте
жить мирно. Не трогайте вы меня, а я вас не трону. Сажайте и сейте, ешьте и пейте, заводите фабрики и заводы – что же-с! все это вам же на пользу-с! По мне, даже
монументы воздвигайте – я и в этом препятствовать не
193
стану! Только с огнем, ради Христа, осторожнее обращайтесь, потому что тут не долго и до греха. Имущества
свои попалите, сами погорите – что хорошего!
Как ни избалованы были глуповцы двумя последними
градоначальниками, но либерализм столь беспредельный заставил их призадуматься: нет ли тут подвоха? Поэтому некоторое время они осматривались, разузнавали,
говорили шепотом и вообще «опасно ходили». Казалось
несколько странным, что градоначальник не только отказывается от вмешательства в обывательские дела, но
даже утверждает, что в этом-то невмешательстве и заключается вся сущность администрации.
– И законов издавать не будешь? – спрашивали они
его с недоверчивостью.
– И законов не буду издавать – живите с Богом!
– То-то! уж ты сделай милость, не издавай! Смотри,
как за это прохвосту-то (так называли они Беневоленского) досталось! Стало быть, коли опять за то же примешься, как бы и тебе и нам в ответ не попасть!
Но Прыщ был совершенно искренен в своих заявлениях и твердо решился следовать по избранному пути.
Прекратив все дела, он ходил по гостям, принимал обеды и балы и даже завел стаю борзых и гончих собак,
с которыми травил на городском выгоне зайцев, лисиц,
а однажды заполевал очень хорошенькую мещаночку.
Не без иронии отзывался он о своем предместнике, томившемся в то время в заточении.
194
– Филат Иринархович, – говорил, – больше на бумаге сулил, что обыватели при нем якобы благополучно
в домах своих почивать будут, а я на практике это самое
предоставлю… да-с!
И точно, несмотря на то что первые шаги Прыща были встречены глуповцами с недоверием, они не успели
и оглянуться, как всего у них очутилось против прежнего
вдвое и втрое. Пчела роилась необыкновенно, так что
меду и воску было отправлено в Византию почти столько
же, сколько при великом князе Олеге. Хотя скотских падежей не было, но кож оказалось множество, и так как
глуповцам за всем тем ловчее было щеголять в лаптях,
нежели в сапогах, то и кожи спровадили в Византию
полностию, и за все получили чистыми ассигнациями.
А поелику навоз производить стало всякому вольно, то
и хлеба уродилось столько, что, кроме продажи, осталось даже на собственное употребление. «Не то что
в других городах, – с горечью говорит летописец, – где
1
железные дороги
не успевают перевозить дары земные,
на продажу назначенные, жители же от бескормицы
в отощание приходят. В Глупове, в сию счастливую годину, не токмо хозяин, но и всякий наймит ел хлеб настоящий, а не в редкость бывали и шти с приварком».
1
О железных дорогах тогда и помину не было, но это
один из тex безвредных анахронизмов, каких очень много
встречается в «Летописи». — Примеч. изд.
195
Прыщ смотрел на это благополучие и радовался. Да
и нельзя было не радоваться ему, потому что всеобщее
изобилие отразилось и на нем. Амбары его ломились от
приношений, делаемых в натуре; сундуки не вмещали серебра и золота, а ассигнации просто валялись на полу.
Так прошел и еще год, в течение которого у глуповцев всякого добра явилось уже не вдвое или втрое, но
вчетверо. Но по мере того, как развивалась свобода, нарождался и исконный враг ее – анализ. С увеличением
материального благосостояния приобретался досуг, а
с приобретением досуга явилась способность исследовать и испытывать природу вещей. Так бывает всегда, но
глуповцы употребили эту «новоявленную у них способность» не для того, чтобы упрочить свое благополучие,
а для того, чтоб оное подорвать.
Неокрепшие в самоуправлении, глуповцы начали
приписывать это явление посредничеству какой-то неведомой силы. А так как на их языке неведомая сила носила название чертовщины, то и стали думать, что тут
не совсем чисто и что, следовательно, участие черта
в этом деле не может подлежать сомнению. Стали присматривать за Прыщом и нашли в его поведении нечто
сомнительное. Рассказывали, например, что однажды
кто-то застал его спящим на диване, причем будто бы
тело его было кругом обставлено мышеловками. Другие шли далее и утверждали, что Прыщ каждую ночь
уходит спать на ледник. Все это обнаруживало нечто та-
196
инственное, и хотя никто не спросил себя, какое кому
дело до того, что градоначальник спит на леднике, а не
в обыкновенной спальной, но всякий тревожился. Общие подозрения еще более увеличились, когда заметили, что местный предводитель дворянства с некоторого
времени находится в каком-то неестественно-возбужденном состоянии и всякий раз, как встретится с градоначальником, начинает кружиться и выделывать нелепые телодвижения.
Нельзя сказать, чтоб предводитель отличался особенными качествами ума и сердца; но у него был желудок, в котором, как в могиле, исчезали всякие куски.
Этот не весьма замысловатый дар природы сделался для
него источником живейших наслаждений. Каждый день
с раннего утра он отправлялся в поход по городу и поднюхивал запахи, вылетавшие из обывательских кухонь.
В короткое время обоняние его было до такой степени
изощрено, что он мог безошибочно угадать составные
части самого сложного фарша.
Уже при первом свидании с градоначальником предводитель почувствовал, что в этом сановнике таится чтото не совсем обыкновенное, а именно, что от него пахнет
трюфелями. Долгое время он боролся с своею догадкою,
принимая ее за мечту воспаленного съестными припасами воображения, но чем чаще повторялись свидания,
тем мучительнее становились сомнения. Наконец он не
197
выдержал и сообщил о своих подозрениях письмоводителю дворянской опеки Половинкину.
– Пахнет от него! – говорил он своему изумленному
наперснику, – пахнет! Точно вот в колбасной лавке!
– Может быть, они трюфельной помадой голову себе
мажут-с? – усомнился Половинкин.
– Ну, это, брат, дудки! После этого каждый поросенок будет тебе в глаза лгать, что он не поросенок, а только поросячьими духами прыскается!
На первый раз разговор не имел других последствий,
но мысль о поросячьих духах глубоко запала в душу
предводителя. Впавши в гастрономическую тоску, он
слонялся по городу, словно влюбленный, и, завидев гденибудь Прыща, самым нелепым образом облизывался.
Однажды, во время какого-то соединенного заседания,
имевшего предметом устройство во время Масленицы
усиленного гастрономического торжества, предводитель, доведенный до исступления острым запахом, распространяемым градоначальником, вне себя вскочил
с своего места и крикнул: «Уксусу и горчицы!» И затем,
припав к градоначальнической голове, стал ее нюхать.
Изумление лиц, присутствовавших при этой загадочной сцене, было беспредельно. Странным показалось
и то, что градоначальник, хотя и сквозь зубы, но довольно неосторожно сказал:
– Угадал, каналья!
198
И потом, спохватившись, с непринужденностию, оче-
видно притворною, прибавил:
– Кажется, наш достойнейший предводитель принял
мою голову за фаршированную… ха, ха!
Увы! Это косвенное признание заключало в себе са-
мую горькую правду!
Предводитель упал в обморок и вытерпел горячку, но
ничего не забыл и ничему не научился. Произошло несколько сцен, почти неприличных. Предводитель юлил,
кружился и наконец, очутившись однажды с Прыщом
глаз на глаз, решился.
– Кусочек! – стонал он перед градоначальником,
зорко следя за выражением глаз облюбованной им
жертвы.
При первом же звуке столь определенно формулированной просьбы градоначальник дрогнул. Положение
его сразу обрисовалось с той бесповоротной ясностью,
при которой всякие соглашения становятся бесполезными. Он робко взглянул на своего обидчика и, встретив
его полный решимости взор, вдруг впал в состояние беспредельной тоски.
Тем не менее он все-таки сделал слабую попытку дать
отпор. Завязалась борьба; но предводитель вошел уже
в ярость и не помнил себя. Глаза его сверкали, брюхо
сладостно ныло. Он задыхался, стонал, называл градоначальника «душкой», «милкой» и другими несвойственными этому чину именами; лизал его, нюхал и т. д.
199
Наконец с неслыханным остервенением бросился предводитель на свою жертву, отрезал ножом ломоть головы
и немедленно проглотил…
За первым ломтем последовал другой, потом третий,
до тех пор, пока не осталось ни крохи…
Тогда градоначальник вдруг вскочил и стал обтирать
лапками те места своего тела, которые предводитель полил уксусом. Потом он закружился на одном месте
и вдруг всем корпусом грохнулся на пол.
На другой день глуповцы узнали, что у градоначальника их была фаршированная голова…
Но никто не догадался, что, благодаря именно этому
обстоятельству, город был доведен до такого благосостояния, которому подобного не представляли летописи
с самого его основания.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]