Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История одного города
.pdf
и в особенности любил интриговать мужчин1. Мастерски
пел он гривуазные песенки и уверял, что этим песням
научил его граф д’Артуа (впоследствии французский король Карл X), во время пребывания в Риге. Ел сначала
все что попало, но когда отъелся, то стал употреблять
преимущественно так называемую нечисть, между которой отдавал предпочтение давленине и лягушкам. Но дел
не вершил и в администрацию не вмешивался.
Это последнее обстоятельство обещало продлить
благополучие глуповцев без конца; но они сами изнемогли под бременем своего счастья. Они забылись. Избалованные пятью последовательными градоначальничествами, доведенные почти до ожесточения грубою
лестью квартальных, они возмечтали, что счастье принадлежит им по праву и что никто не в силах отнять его
у них. Победа над Наполеоном еще более утвердила их
в этом мнении, и едва ли не в эту самую эпоху сложилась
знаменитая пословица: шапками закидаем! – которая
впоследствии долгое время служила девизом глуповских
подвигов на поле брани.
И вот последовал целый ряд прискорбных событий,
которые летописец именует «бесстыжим глуповским не-
1
В этом ничего нет у дивительного, ибо летописец
свидетельствует, что этот самый дю Шарио был
впоследствии подвергнут исследованию и оказался
женщиной. — Примеч. изд.
211
истовством», но которое гораздо приличнее назвать скоропреходящим глуповским баловством.
Начали с того, что стали бросать хлеб под стол
и креститься неистовым обычаем. Обличения того времени полны самых горьких указаний на этот печальный
факт. «Было время, – гремели обличители, – когда
глуповцы древних Платонов и Сократов благочестием
посрамляли; ныне же не токмо сами Платонами сделались, но даже того горчае, ибо едва ли и Платон хлеб
божий не в уста, а на пол метал, как нынешняя некая
модная затея то делать повелевает». Но глуповцы не
внимали обличителям, и с дерзостью говорили: «Хлеб
пущай свиньи едят, а мы свиней съедим – тот же хлеб
будет!» И дю Шарио не только не возбранял подобных
ответов, но даже видел в них возникновение какого-то
духа исследования.
Почувствовавши себя на воле, глуповцы с какой-то
яростью устремились по той покатости, которая очутилась под их ногами. Сейчас же они вздумали строить
башню, с таким расчетом, чтоб верхний ее конец непременно упирался в небеса. Но так как архитекторов у них
не было, а плотники были не ученые и не всегда трезвые,
то довели башню до половины и бросили, и только, быть
может, благодаря этому обстоятельству избежали смешения языков.
Но и этого показалось мало. Забыли глуповцы истинного Бога и прилепились к идолам. Вспомнили, что еще
212
при Владимире Красном Солнышке некоторые вышедшие из употребления боги были сданы в архив, бросились
туда и вытащили двух: Перуна и Волоса. Идолы, несколько веков не знавшие ремонта, находились в страшном запущении, а у Перуна даже были нарисованы углем усы.
Тем не менее глуповцам показались они так любы, что
немедленно собрали они сходку и порешили так: знатным
обоего пола особам кланяться Перуну, а смердам – приносить жертвы Волосу. Призвали и причетников и требовали, чтоб они сделались кудесниками; но они ответа не
дали и в смущении лишь трепетали воскрилиями. Тогда
припомнили, что в Стрелецкой слободе есть некто, именуемый «расстрига Кузьма» (тот самый, который, если
читатель припомнит, задумывал при Бородавкине перейти в раскол), и послали за ним. Кузьма к этому времени
совсем уже оглох и ослеп, но едва дали ему понюхать монету рубль, как он сейчас же на все согласился и начал
выкрикивать что-то непонятное стихами Аверкиева из
оперы «Рогнеда».
Дю Шарио смотрел из окна на всю эту церемонию и,
держась за бока, кричал: «Sont-ils betes! dieux des dieux!
sont-ils betes, ces moujiks de Gloupoff !»
1
.
Развращение нравов развивалось не по дням, а по часам. Появились кокотки и кокодессы; мужчины завели
1
«Sont-ils betes! dieux des dieux! sont-ils betes, ces
moujiks de Gloupoff !» (фр.) — «Какие дураки, клянусь
Богом! Какие дураки эти глуповцы!»
213
жилетки с неслыханными вырезками, которые совершенно обнажали грудь; женщины устраивали сзади возвышения, имевшие прообразовательный смысл и возбуждавшие в прохожих вольные мысли. Образовался
новый язык, получеловечий, полуобезьяний, но во всяком случае вполне негодный для выражения каких бы то
ни было отвлеченных мыслей. Знатные особы ходили по
улицам и пели: «A moi l’pompon», или «La Venus aux
carottes»
1
, смерды слонялись по кабакам и горланили
камаринскую. Мнили, что во время этой гульбы хлеб
вырастет сам собой, и потому перестали возделывать
поля. Уважение к старшим исчезло; агитировали вопрос,
не следует ли, по достижении людьми известных лет,
устранять их из жизни, но корысть одержала верх, и порешили на том, чтобы стариков и старух продать в рабство. В довершение всего, очистили какой-то манеж
и поставили в нем «Прекрасную Елену», пригласив
в качестве исполнительницы девицу Бланш Гандон.
И за всем тем продолжали считать себя самым му-
дрым народом в мире.
В таком положении застал глуповские дела статский
советник Эраст Андреевич Грустилов. Человек он был
чувствительный, и когда говорил о взаимных отношениях двух полов, то краснел. Только что перед этим он со-
1
«A moi l’pompon», или «La Venus aux carottes»
(фр.)
– «Ко мне, мой помпончик!» или «Венера
с морковками»
214
чинил повесть под названием: «Сатурн, останавливающий свой бег в объятиях Венеры», в которой, по
выражению критиков того времени, счастливо сочеталась нежность Апулея с игривостью Парни. Под именем
Сатурна он изображал себя, под именем Венеры – известную тогда красавицу Наталью Кирилловну де Помпадур. «Сатурн, – писал он, – был обременен годами
и имел согбенный вид, но еще мог некоторое совершить.
Надо же, чтоб Венера, приметив сию в нем особенность,
остановила на нем благосклонный свой взгляд»…
Но меланхолический вид (предтеча будущего мистицизма) прикрывал в нем много наклонностей несомненно порочных. Так, например, известно было, что, находясь при действующей армии провиантмейстером, он
довольно непринужденно распоряжался казенною собственностью и облегчал себя от нареканий собственной
совести только тем, что, взирая на солдат, евших затхлый хлеб, проливал обильные слезы. Известно было
также, что и к мадам де Помпадур проник он отнюдь не
с помощью какой-то «особенности», а просто с помощью денежных приношений, и при ее посредстве избавился от суда и даже получил высшее против прежнего
назначение. Когда же Помпадурша была, «за слабое
держание некоторой тайности», сослана в монастырь
и пострижена под именем инокини Нимфодоры, то он
первый бросил в нее камнем и написал «Повесть о некоторой многолюбивой жене», в которой делал очень
215
ясные намеки на прежнюю свою благодетельницу. Сверх
того, хотя он робел и краснел в присутствии женщин, но
под этою робостью таилось то пущее сластолюбие, которое любит предварительно раздражить себя и потом уже
неуклонно стремится к начертанной цели. Примеров
этого затаенного, но жгучего сластолюбия рассказывали
множество. Таким образом, однажды, одевшись лебедем, он подплыл к одной купавшейся девице, дочери
благородных родителей, у которой только и приданого
было, что красота, и в то время, когда она гладила его по
головке, сделал ее на всю жизнь несчастною. Одним
словом, он основательно изучил мифологию, и хотя любил прикидываться благочестным, но в сущности был
злейший идолопоклонник.
Глуповская распущенность пришлась ему по вкусу.
При самом въезде в город он встретил процессию, которая сразу заинтересовала его. Шесть девиц, одетых
в прозрачные хитоны, несли на носилках Перунов болван; впереди, в восторженном состоянии, скакала предводительша, прикрытая одними страусовыми перьями;
сзади следовала толпа дворян и дворянок, между которыми виднелись почетнейшие представители глуповского купечества (мужики, мещане и краснорядцы победнее
кланялись в это время Волосу). Дойдя до площади, толпа
остановилась. Перуна поставили на возвышение, предводительша встала на колени и громким голосом начала
читать «Жертву вечернюю» г. Боборыкина.
216
– Что такое? – спросил Грустилов, высовываясь из
кареты и кося исподтишка глазами на наряд предводительши.
– Перуновы именины справляют, ваше высокородие! – отвечали в один голос квартальные.
– А девочки… девочки… есть? – как-то томно спросил Грустилов.
– Весь синклит-с! – отвечали квартальные, сочувственно переглянувшись между собою.
Грустилов вздохнул и приказал следовать далее.
Остановившись в градоначальническом доме и осведомившись от письмоводителя, что недоимок нет, что
торговля процветает, а земледелие с каждым годом совершенствуется, он задумался на минуту, потом помялся на одном месте, как бы затрудняясь выразить заветную мысль, но наконец каким-то неуверенным голосом
спросил:
– Тетерева у вас водятся?
– Точно так-с, ваше высокородие!
– Я, знаете, почтеннейший, люблю иногда… Хорошо
иногда посмотреть, как они… как в природе ликованье
этакое бывает…
И покраснел. Письмоводитель тоже на минуту смутился, однако ж сейчас же вслед за тем и нашелся.
– На что лучше-с! – отвечал он, – только осмелюсь
доложить вашему высокородию: у нас на этот счет даже
лучше зрелища видеть можно-с!
217
– Гм… да?..
– У нас, ваше высокородие, при предместнике вашем, кокотки завелись, так у них в народном театре как
есть настоящий ток устроен-с. Каждый вечер
собираются-с, свищут-с, ногами перебирают-с…
– Любопытно взглянуть! – промолвил Грустилов
и сладко задумался.
В то время существовало мнение, что градоначальник
есть хозяин города, обитатели же суть как бы его гости.
Разница между «хозяином» в общепринятом значении
этого слова и «хозяином города» полагалась лишь в том,
что последний имел право сечь своих гостей, что относительно хозяина обыкновенного приличиями не допускалось. Грустилов вспомнил об этом праве и задумался
еще слаще.
– А часто у вас секут? – спросил он письмоводителя,
не поднимая на него глаз.
– Унас, ваше высокородие, эта мода оставлена-с. Со
времени Онуфрия Иваныча господина Негодяева даже
примеров не было. Все лаской-с.
– Ну-с, а я сечь буду… девочек!.. – прибавил он, внезапно покраснев.
Таким образом характер внутренней политики определился ясно. Предполагалось продолжать действия пяти последних градоначальников, усугубив лишь элемент
гривуазности, внесенной виконтом дю Шарио, и сдобрив
его, для вида, известным колоритом сентиментальности.
218
Влияние кратковременной стоянки в Париже сказывалось повсюду. Победители, принявшие впопыхах гидру
деспотизма за гидру революции и покорившие ее, были,
в свою очередь, покорены побежденными. Величавая
дикость прежнего времени исчезла без следа; вместо гигантов, сгибавших подковы и ломавших целковые, явились люди женоподобные, у которых были на уме только
милые непристойности. Для этих непристойностей существовал особый язык. Любовное свидание мужчины
с женщиной именовалось «ездою на остров любви» грубая терминология анатомии заменилась более утонченною; появились выражения вроде: «шаловливый мизантроп», «милая отшельница» и т. п.
Тем не менее, говоря сравнительно, жить было всетаки легко, и эта легкость в особенности приходилась по
нутру так называемым смердам. Ударившись в политеизм, осложненный гривуазностью, представители глуповской интеллигенции сделались равнодушны ко всему,
что происходило вне замкнутой сферы «езды на остров
любви». Они чувствовали себя счастливыми и довольными и в этом качестве не хотели препятствовать счастию и довольству других. Во времена Бородавкиных,
Негодяевых и проч. казалось, например, непростительною дерзостью, если смерд поливал свою кашу маслом.
Не потому это была дерзость, чтобы от того произошел
для кого-нибудь ущерб, а потому что люди, подобные
Негодяеву – всегда отчаянные теоретики и предполага-
219
ют в смерде одну способность: быть твердым в бедствиях. Поэтому они отнимали у смерда кашу и бросали собакам. Теперь этот взгляд значительно изменился, чему,
конечно, не в малой степени содействовало и размягчение мозгов – тогдашняя модная болезнь. Смерды воспользовались этим и наполняли свои желудки жирной
кашей до крайних пределов. Им неизвестна еще была
истина, что человек не одной кашей живет, и поэтому
они думали, что если желудки их полны, то это значит,
что и сами они вполне благополучны. По той же причине
они так охотно прилепились и к многобожию: оно казалось им более сподручным, нежели монотеизм. Они
охотнее преклонялись перед Волосом или Ярилою, но
в то же время мотали себе на ус, что если долгое время
не будет у них дождя или будут дожди слишком продолжительные, то они могут своих излюбленных богов высечь, обмазать нечистотами и вообще сорвать на них досаду. И хотя очевидно, что материализм столь грубый не
мог продолжительное время питать общество, но в качестве новинки он нравился и даже опьянял.
Все спешило жить и наслаждаться; спешил и Грустилов. Он совсем бросил городническое правление и ограничил свою административную деятельность тем, что удвоил установленные предместниками его оклады
и требовал, чтобы они бездоимочно поступали в назначенные сроки. Все остальное время он посвятил поклонению Киприде в тех неслыханно-разнообразных фор-
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]