Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Золотое руно
.pdf
О «РЕЧИ РАБСКОЙ»
В ЗАЩИТУ ПОЭЗИИ
Как большинству людей, и мне кажется полезным,
чтобы каждая вещь служила определенной цели. Молотком следует вбивать гвозди, а не писать картины. Из ружья лучше стрелять, чем пить ликеры. Книга поваренная
должна учить приготовлению разных снедий. Книга поэзии… Что должна давать нам книга поэзии?
Дедушка Крылов предостерегает от таких певцов,
главное достоинство которых в том, что они «в рот хмельного не берут». Вместе с Крыловым, и я от певцов требую
прежде всего, чтобы они были хорошими певцами. Как
относятся они к хмельным напиткам, право, дело второстепенное. Подобно этому, и от поэтов я прежде всего
жду, чтобы они были поэтами.
Г. Вячеслав Иванов и г. Александр Блок в своих, взаимно дополняющих одна другую статьях, помещенных в
№ 8 «Аполлона», по-видимому, не разделяют этих моих
(сознаюсь, довольно «банальных») мнений. Оба они стремятся доказать, что поэт должен быть не поэтом, и книга
поэзии – книгой не поэзии. Правда, они говорят: «книгой
не поэзии, а чего-то высшего, чем поэзия», «не поэтом, а
кем-то высшим, чем поэт». Но, вероятно, и крыловский
герой, имевший похвальное нерасположение ко хмельному, уверен был, что его певцы «выше», чем просто певцы.
Резюмируя свою статью, Вячеслав Иванов пишет:
«Из каждой строки вышеизложенного следует, что сим-
221
Валерий Брюсов
волизм не хотел и не мог быть только искусством» (стр.
16). А. Блок, называя себя Бедекером Вячеслава Иванова,
развивает эту мысль в покаянной статье, в которой исповедует свой грех, в том состоящий, что он, А. Блок, был
«пророк» и унизился до того, чтобы стать «поэтом» (стр.
28). Это, на строгом языке учителя А. Блока, Вл. Соловьева, будто бы значит: «Восторг души расчетливым обманом, и речью рабскою живой язык богов, святыню муз
шумящим балаганом он заменил…»
Я весьма сомневаюсь, чтобы приведенные стихи Вл. Со-
ловьева имели именно тот смысл, который хочет им придать А. Блок. Изумительно было бы, если бы Вл. Соловьев,
при известном его отношении к поэзии, язык «поэтов»,
т. е. язык поэзии, назвал «речью рабскою». Но для А. Блока (и для Вячеслава Иванова?) – это так. Поэ зия – «речь
рабская», «обман», «балаган». Отсюда вывод: будь не поэтом, будь кем-то, кто выше поэта, или, как досказывает
«Бедекер» – А. Блок: «будь теургом» (стр. 22).
Думаю, что, после таких заявлений, весьма многие,
вместе со мною, решительно встанут на защиту поэзии,
хотя бы Вячеслав Иванов с А. Блоком и объявили ее «речью рабскою». Быть теургом, разумеется, дело очень и
очень недурное. Но почему же из этого следует, что быть
поэтом – дело зазорное? По-моему, например, быть астрономом – почетно. Но неужели поэтому стану я поносить какого-либо историка такими словами: «Обманщик,
раб, балаганщик, как не стыдно тебе заниматься историей, а не астрономией?»
Правда, и Вячеслав Иванов, и А. Блок говорят не вооб-
ще о поэзии, но исключительно о поэзии символической, о
символизме. Однако что они разумеют под этим именем?
222
ЗОЛОТОЕ РУНО
Понимают ли они слово «символизм» в широком смысле, согласно с которым символистами можно и должно
назвать и Эсхила и Гете (ибо символизм – естественный
язык всякого искусства)? Но тогда понятие «символической поэзии» совпадет с понятием поэзии вообще. Или
же Вячеслав Иванов и А. Блок разумеют именно художественное движение последних десятилетий? По-видимому, последнее предположение справедливее, так как Вячеслав Иванов говорит о Тютчеве как о первом русском
символисте, говорит о «международной общности этого
явления», «о сущности западного влияния на новейших
русских поэтов» и т. д. Тогда… Ну, тогда надо немного посчитаться с историей.
Как ни уважаю я и художественное дарование, и энергию мысли Вячеслава Иванова, все же я никак не могу согласиться, что «символизмом» может быть названо то, что
ему нравится. «Символизм», как «романтизм», – определенное историческое явление, связанное с определенными датами и именами. Возникшее, как литературная
школа, в конце XIX века, во Франции (не без английского
влияния), «символическое» движение нашло последователей во всех литературах Европы, оплодотворило своими идеями другие искусства, и не могло не отразиться на
миросозерцании эпохи. Но все же оно всегда развивалось
исключительно в области искусства. Вячеслав Иванов может указывать в будущем символизму какие угодно цели,
а его Бедекер – пути к этим целям, но они не вправе и не
в силах изменить то, что было. Как это им ни досадно, но
«символизм» хотел быть и всегда был только искусством.
Книги «символистов», слава богу, еще не погибли от
какой-либо стихийной катастрофы; их можно получить в
223
Валерий Брюсов
любой библиотеке. Многие «символисты», вожди движения, еще среди нас. Спросите Верхарна и Вьеле-Гриффена, Георге и Гофмансталя, у нас Бальмонта, и я уверен, что
все они скажут единогласно, что хотели одного: служить
искусству. В имени художника, поэта они видели (и видят) свою лучшую гордость и высшую честь. Как же вдруг
заявлять категорически: «символизм не хотел и не мог
быть только искусством»? При таком отношении к историческим данным, кто же помешает Вячеславу Иванову
завтра объявить нам: «романтизм всегда был и мог быть
только своеобразной геологической теорией»!
Символизм есть метод искусства, осознанный в той
школе, которая получила название «символической».
Этим своим методом искусство отличается от рационалистического познания мира в науке и от попыток
внерассудочного проникновения в его тайны в мистике.
Искусство автономно: у него свой метод и свои задачи.
Когда же можно будет не повторять этой истины, которую давно пора считать азбучной! Неужели после того
как искусство заставляли служить науке и общественности, теперь его будут заставлять служить религии! Дайте
же ему, наконец, свободу!
Нет причин, конечно, ограничивать область деятель-
ности человека. Нам Гете дважды дорог потому, что был
не только величайшим поэтом XIX века, но и могущественным научным умом своего времени. В Данте Габриеле Россетти нас пленяет гармоническое сочетание дарований поэта и художника красок. Почему бы поэту и не
быть химиком или политическим деятелем, или, если он
это предпочитает, теургом? Но настаивать, чтобы все поэты были непременно теургами, столь же нелепо, как на-
224
ЗОЛОТОЕ РУНО
стаивать, чтобы они все были членами Государственной
думы. А требовать, чтобы поэты перестали быть поэтами,
дабы сделаться теургами, и того нелепее.
А. Блок, в конце своей статьи, спрашивает: «Поправимо или не поправимо то, что произошло с нами?» (стр.
28). Иначе говоря: есть ли возможность перестать быть
«поэтом» и вновь сделаться «теургом»? Кажется, уже достаточно ясно, что вопрос этот к символизму вообще не
относится. Не осуждая нисколько того пути духовного
развития, который, в легко истолковываемых иносказаниях, изобразил в своей статье А. Блок, никак нельзя и
признать этот путь типическим для современного поэта.
Тех грехов, в которых кается А. Блок, «символизм» за
собой не признает, и ему нечего «поправлять». Символисты останутся поэтами, какими они и были всегда.
Но, поскольку речь касается самого А. Блока и Вячеслава Иванова, их стремление что-то «поправить», притом самыми радикальными средствами, может навести
на опасения. А что, если эти поправки окажутся сродни
предприятиям многих российских городских управ, которые часто находят нужным снести, за «некрасивостью»
то или другое старинное здание, а потом, по неимению
средств, оставлять на его месте пустырь? Вячеслав Иванов
и А. Блок – прекрасные поэты; они нам это доказали. Но
выйдут ли из них, не говорю великие, но просто «хорошие» теурги, в этом вполне позволительно сомневаться.
Мне, по крайней мере, в их теургическое призвание чтото плохо верится…
Утешает только то соображение, что теории Вячеслава Иванова и А. Блока не мешали им до сих пор быть
истинными художниками. И А. Блок клевещет на себя,
225
Валерий Брюсов
когда называет свои позднейшие стихи «рабскими речами». На наше счастье, на счастье всех, кому искусство дорого, это настоящая и порою прекрасная поэзия. Что же
касается того, что призыв Вячеслава Иванова и его истолкователя совратит на новую дорогу все развитие современного символизма, т. е. сдвинет поэзию с того пути, по
которому она идет не менее как десятое тысячелетие, то,
думаю, этого можно опасаться еще менее. У Александра Македонского достало сил повлечь пифию, против ее
воли, на треножник; но тут я не вижу сил Александра, а
предприятие куда труднее!
1910
АЛЕКСАНДР БЛОК
Рецензия
Этапы пути, который прошел А. Блок за «12 лет своей
сознательной жизни», намечены в его поэзии очень определенно, можно сказать обведены черными контурами. В
своей первой книге А. Блок – поэт «Прекрасной Дамы»,
божественного, вечно-женственного начала, которое
должно, широко проникнув в мир, возродить, воскресить его. Поэт называет себя «рабом Царицы» – servus
Reginae, – и свое дело определяет так:
Светить в преддверьи Идеала
Туманным факелом своим.
Во второй книге А. Блока («Нечаянная радость») в
его поэзию вторгается начало демоническое, сначала в
образе «тварей весенних», чертенят, «болотных попиков», колдунов, – олицетворяющих начало земное, силы,
извечно влекущие человеческую душу от божества, соблазняющие ее вечной прелестью преходящего. Тогда же
появляется в стихах Блока некто «Темнолицый», неизбежно приходящий к поэту в часы сумерек – томить его
страхом темных предчувствий. В третьей книге А. Блока
(«Земля в снегу») это демоническое начало воплощается в образе «Снежной маски», «Незнакомки», ведущей
поэта к распятию на кресте страсти, к смерти на костре
отчаяния. «И погибнуть мне весело!», «Тайно сердце про-
227
Валерий Брюсов
сит гибели!» – таковы признания поэта в этой его книге.
Борьба двух начал, божественного и демонического, остается в поэзии А. Блока неразрешенной. В своих последних
стихах он ищет новых сил в отказе от своих юношеских,
всеобъемлющих концепций, в обращении к темам более
узким, но более конкретным, к заботам, радостям и печалям родной «горестной земли».
Перед нами две новых книги А. Блока: переиздание
его первого сборника «Стихи о Прекрасной Даме», и четвертый сборник стихов «Ночные часы», – начало и конец
пройденного поэтом пути.
Сборник «Стихов о Прекрасной Даме» в новом изда-
нии значительно увеличен; в него включено около 200 стихотворений, которых в первом издании не было. С точки
зрения чисто художественной, это, может быть, и ошибка, так как многие впервые напечатанные стихотворения
довольно слабы по технике, испорчены неудачными стихами, шаблонными образами. Но зато книга приобрела
новый психологический интерес, стала откровенной исповедью юного мечтателя-мистика, знакомит теперь с душой ее автора более полно. Ранние стихи в этой исповеди
оказываются наиболее характерными. В них как бы совсем нет ничего реального, – все чувства, все переживания
перенесены в какой-то идеальный мир. «Жизнь» – «мучит» поэта, «земля» для него – «пустынна», он себя чувствует в некой внемирной «старинной келье», на каком-то
таинственном «царственном пути»; впереди – «огнистый
столп»; свои мечты поэт определяет, как «сны раздумий
небывалых», как «священный сон», и его заветные мольбы сводятся к одному: да исчезнет «мысль о теле», «воскресни дух, а плоть усни!» Вся книга проникнута пафосом
228
ЗОЛОТОЕ РУНО
ожидания («Предчувствую Тебя!..»), жаждою в земном
увидеть неземное, во всех событиях дня прозреть символ
вневременного. Все, что совершается, для поэта получает
значение иносказания, и в его стихах река уже не просто
река, белая церковь вдали, которая утром кажется приближенной, уже не просто церковь, и мы, привыкая к
языку поэта, уже без труда его понимаем, когда в одном
из своих лучших стихотворений он говорит нам:
Падет туманная завеса,
Жених сойдет из алтаря…
Только на последних страницах книги образы становятся более конкретными, выступают из-за ликов ангелов – облики земных людей, из-за куполов таинственных
храмов – стены простых домов и даже фабрики…
Как все изменяется, когда мы переходим к последней книге А. Блока! Вот «низкий дым, стелющийся над
овином», вот треплются «три истертых шлеи», вот стоит
жандарм на железнодорожной платформе перед раздавленной поездом женщиной, вот модный литератор, «слов
кощунственных творец», «трактирная стойка», «кабинет
ресторана», «Елагин мост», быстрый лет санок, когда ктото «легко заправляет медвежью полость на лету» и «лукавит, тонкий стан обняв», вот, наконец, картины итальянских городов, Равенны, Венеции, Флоренции…
Действительность, реальность, вошла в поэзию А. Блока, подчинила ее себе. Мистические предчувствия сменились чувствами земными, и мы то читаем тихие раздумья
«на смерть младенца», то стихи о «яркости последней
страсти», то горькие признания:
229
Валерий Брюсов
И стало все равно, какие
Лобзать уста, ласкать плача,
В какие улицы глухие
Гнать удалого лихача!
– то строгие наблюдения над кем-то, «с заломленны-
ми руками», кого –
Вся жизнь, ненужно изжитая,
Пытала, унижала, жгла…
Может быть, иные читатели пожалеют о прежнем
Блоке, поэте ожиданий, видений, таинственного сумрака. Но вряд ли А. Блок мог идти вперед по пути своей
ранней поэзии. Искусство – всегда воплощение; даже
все неопределенное, несказанное оно должно сказать и
определить в образах. Обратившись к жизни, к явлениям
реальным, А. Блок нашел новые силы для своей поэзии, и,
возможно, что в будущем этими новыми средствами ему
удастся полнее и точнее передать все то, что в его ранних
стихах брезжит, как бледная заря.
Стих Блока, в его новой книге, остается столь же певу-
чим и нежным, как в его лучших прежних стихотворениях. Меньше в его новых стихах той намеренной небрежности, которая несколько портила стихи второй поры его
деятельности (особенно в «Нечаянной радости»). В «Ночных часах» многие стихотворения превосходны по свежести образов, по непосредственности наблюдений, по
глубине проникновения в психологию чувства. Меньше
нам нравятся раздумья А. Блока над судьбами России и
его, несколько надуманные, стихи о итальянских городах.
Переводы А. Блока стихов Гейне – очень хороши.
1912
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]