Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Золотое руно
.pdf
ЗОЛОТОЕ РУНО
ждают в человечестве художники всех времен: оно видит
в них пророков, вождей жизни, учителей. Неужели же
Ибсен и Лев Толстой в наши дни только устроители больших, всемирных игр?
Современная наука оказалась пока бессильной справиться с загадкой искусства. Выставленные ею теории
не могут устоять, потому что в самих себе таят противоречия. Но если б даже допустить, что наука будущего
счастливо обойдет все подводные камни и осторожно,
проверяя свой каждый шаг, ощупывая каждую пядь
земли клюкою своих методов, сделает все те выводы, какие доступны для нее, – даст ли она ответ на вопрос,
что такое искусство? Но такого вопроса для науки даже
не может существовать, так как он все-таки спрашивает о сущности. Наука ответит только, какое положение
занимают эстетические волнения в ряду других душевных волнений человека, и какие именно причины навели человека, в прошлые тысячелетия его существования,
на художественное творчество. Удовлетворится ли этим
наша мысль? Успокоимся ли мы на этих трезвых ответах точного знания?
Конечно нет. Возвращаясь к примеру, который уже
дважды послужил нам, можно сказать, что наука только
разложит в тигеле ту государственную печать, которой
завладел бедный Том. Наука только скажет ему, сколько в ней золота и сколько лигатуры, только выяснит, как
влияет ее блеск на человеческие глаза и насколько тяжело
ее носить. Но о назначении этой вещи бедный Том попрежнему не будет знать ничего. Кто же разгадает, что
такое искусство, эта государственная печать в великом
государстве, вселенной?
101
Валерий Брюсов
IV
Поразительнее всего то, что все выставленные теории
имеют за собой неопровержимые факты. Искусство доставляет наслаждение – кто станет спорить! Искусство
поучает – мы знаем это на тысячах примеров. Но вместе
с тем в искусстве часто нет ближайших целей, никакой
пользы – отрицать это могут только фанатики. Наконец, искусство общит людей, раскрывает душу, делает
всех причастными творчеству художника. Что же такое
искусство? Как оно и полезно и бесполезно вместе? служит Красоте и часто безобразно? и средство общения и
уединяет художника?
Единственный метод, который может надеяться ре-
шить эти вопросы – интуиция, вдохновенное угадывание, метод, которым во все века пользовались философы,
мыслители, искавшие разгадки тайн бытия. И я укажу на
одно решение загадки искусства, принадлежащее именно философу, которое – кажется мне – дает объяснение
всем этим противоречиям. Это – ответ Шопенгауэра.
У самого философа его эстетика слишком связана с его
метафизикой. Но, вырывая его угадывания из тесных оков
его мысли, освобождая его учение о искусстве от совсем
случайно опутавших его учений о «идеях», посредниках
между миром нуменов и феноменов, – мы получим простую и ясную истину: искусство есть постижение мира
иными, не рассудочными путями. Искусство – то, что в
других областях мы называем откровением. Создания
искусства – это приотворенные двери в Вечность.
Явления мира, как они открываются нам во вселен-
ной – растянутые в пространстве, текущие во времени,
102
ЗОЛОТОЕ РУНО
подчиненные закону причинности, – подлежат изучению методами науки, рассудком. Но это изучение, основанное на показаниях наших внешних чувств, дает нам
лишь приблизительное знание. Глаз обманывает нас, приписывая свойства солнечного луча цветку, на который мы
смотрим. Ухо обманывает нас, считая колебания воздуха
свойством звенящего колокольчика. Все наше сознание
обманывает нас, перенося свои свойства, условия своей
деятельности, на внешние предметы. Мы живем среди
вечной, исконной лжи. Мысль, а следовательно и наука
бессильны разоблачить эту ложь. Большее, что они могли
сделать, это указать на нее, выяснить ее неизбежность.
Наука лишь вносит порядок в хаос ложных представлений и размещает их по рангам, делая возможным, облегчая их узнание, но не познание.
Но мы не замкнуты безнадежно в этой «голубой
тюрьме» – пользуясь образом Фета. Из нее есть выходы
на волю, есть просветы. Эти просветы – те мгновения
экстаза, сверхчувственной интуиции, которые дают иные
постижения мировых явлений, глубже проникающие
за их внешнюю кору, в их сердцевину. Исконная задача
искусства и состоит в том, чтобы запечатлеть эти мгновения прозрения, вдохновения. Искусство начинается в тот
миг, когда художник пытается уяснить самому себе свои
темные, тайные чувствования. Где нет этого уяснения,
нет художественного творчества. Где нет этой тайности
в чувстве – нет искусства. Для кого все в мире просто,
понятно, постижимо, тот не может быть художником.
Искусство только там, где дерзновенье за грань, где порывание за пределы познаваемого в жажде зачерпнуть
хоть каплю
103
Валерий Брюсов
Стихии чуждой, запредельной.
«Врата Красоты ведут к познанию», сказал тот же
Шиллер. Во все века своего существования, бессознательно, но неизменно, художники выполняли свою миссию:
уясняя себе открывавшиеся им тайны, тем самым искали иных, более совершенных способов познания мироздания. Когда дикарь чертил на своем щите спирали и
зигзаги и утверждал, что это «змея», он уже совершал акт
познания. Точно так же античные мраморы, образы гетевского Фауста, стихи Тютчева – все это именно запечатления в видимой, осязательной форме тех прозрений,
какие знавали художники. Истинное познание вещей
раскрыто в них с той степенью полноты, которую допустили несовершенные материалы искусства: мрамор,
краски, звуки, слова…
Но в течение долгих столетий искусство не отдавало
себе явного и определенного отчета в своем назначении.
Различные эстетические теории сбивали художников. И
они воздвигали себе кумиров, вместо того чтобы молиться
Истинному Богу. История нового искусства есть прежде
всего история его освобождения. Романтизм, реализм и
символизм – это три стадии в борьбе художников за свободу. Они свергли наконец цепи рабствования разным
случайным целям. Ныне искусство наконец свободно.
Теперь оно сознательно предается своему высшему и
единственному назначению: быть познанием мира, вне
рассудочных форм, вне мышления по причинности. Не
мешайте же новому искусству в его, как иной раз может
показаться, бесполезной и чуждой современных нужд,
задаче. Вы мерите пользу и современность слишком ма-
104
ЗОЛОТОЕ РУНО
лыми мерами. Польза человечества – вместе с тем и наша
личная польза. Все мы живем в вечности. Те вопросы бытия, разрешить которые может искусство, – никогда не
перестают быть злободневными. Искусство, может быть,
величайшая сила, которой владеет человечество. В то время как все ломы науки, все топоры общественной жизни
не в состоянии разломать дверей и стен, замыкающих
нас, – искусство таит в себе страшный динамит, который
сокрушит эти стены, более того – оно есть тот сезам, от
которого эти двери растворятся сами. Пусть же современные художники сознательно куют свои создания в
виде ключей тайн, в виде мистических ключей, растворяющих человечеству двери из его «голубой тюрьмы» к
вечной свободе.
1904
СВЯЩЕННАЯ ЖЕРТВА
Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботы суетного света
Он малодушно погружен.
Молчит его святая лира,
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.
Пушкин
Пушкин, когда прочитал стихи Державина «За слова
меня пусть гложет, за дела сатирик чтит», сказал так: «Державин не совсем прав: слова поэта суть уже дела его».
Это рассказывает Гоголь, прибавляя: «Пушкин прав». Во
времена Державина «слова» поэта, его творчество казались воспеванием дел, чем-то сопутствующим жизни,
украшающим ее. «Ты славою, твоим я эхом буду жить»,
говорит Державин Фелице. Пушкин поставил «слова»
поэта не только наравне с «делом», но даже выше: поэт
должен благоговейно приносить свою «священную жертву», а в другие часы он может быть «всех ничтожней», не
унижая своего высокого призвания. От этого утверждения лишь один шаг до признания искусства чем-то более
важным и более реальным, чем жизнь, до теории, с грубой прямотой формулированной Теофилем Готье:
107
Валерий Брюсов
Tout passe. - L’Art robuste
Seul a l’eternite.
1
В стихах Пушкина уже звучит крик одного из пред-
смертных писем гр. Алексея Толстого: «Нет другой такой
вещи, ради которой стоило бы жить, кроме искусства!»
У Пушкина, который так часто чутким слухом предуга-
дывал будущую дрожь нашей современной души, – мало
произведений, которые до такой степени были бы чужды, странны нам, как эти стихи о поэте!
Возвеличивая «слова» поэта, как Державин унижал их,
Пушкин сходится с ним в уверенности, что это две области раздельные. Искусство не есть жизнь, а что-то иное.
Поэт – двойственное существо, амфибия. То «меж детей
ничтожных мира» он «вершит дела суеты» – играет ли в
банк, как «повеса вечно праздный», Пушкин, служит ли
министром, как наперсник царей, Державин, – то вдруг,
по божественному глаголу, он преображается, душа его
встрепенулась, «как пробудившийся орел», и он предстоит, как жрец, пред алтарем. В жизни Пушкина эта
разделенность доходила до внешнего разграничивания
способов жизни. «Почуяв рифмы», он «убегал в деревню»
(выражения самого Пушкина из письма), буквально «на
берега пустынных волн, в широкошумные дубровы». И
вся пушкинская школа смотрела на поэтическое творчество теми же глазами, как на что-то отличное от жизни.
Раздвоенность шла даже до убеждений, до миросозерцания. Казалось вполне естественным, что поэт в стихах
держится одних взглядов на мир, а в жизни иных. Можно
1
Все преходяще. Лишь мощное искусство
Вечно (фр.)
108
ЗОЛОТОЕ РУНО
с уверенностью сказать, что Лермонтов, написавший поэму о демоне, не верил в реальное существование демонов:
демон для него был сказкой, символом, образом. Лишь
очень немногие из поэтов того времени сумели сохранить цельность своей личности и в жизни и в искусстве.
Таков был Тютчев: то миросозерцание, которое другие
признавали лишь для творчества, было в самом деле его
верой. Таков был Баратынский: он посмел перенести в
поэзию свое повседневное, житейское понимание мира.
Дорога, по которой идет художник, отделивший творчество от жизни, приходит прямо на бесплодные вершины «Парнаса». «Парнасцы» – это именно те, кто смело
провозгласили крайние выводы пушкинского поэта, соглашавшегося быть «всех ничтожней», пока его «не требует» глагол Аполлона, – выводы, которые, конечно, ужаснули бы Пушкина. Тот же Теофиль Готье, сложивший
формулу о бессмертии искусства, этот последний романтик во Франции и первый парнасец, оставил и свое определение поэта.
«Поэт, пишет он, прежде всего рабочий. Совершенно бессмысленно старание поставить его на идеальный
пьедестал. Он должен иметь ровно настолько ума, как и
всякий рабочий, и обязан знать свой труд. Иначе – он
дурной поденщик». А труд поэта – это шлифование
слов и вставливание их в оправу стихов, как дело ювелира – обработка драгоценных камней… И, верные такому завету, парнасцы работали над своими стихами, как
математики над своими задачами, быть может не без
вдохновения («вдохновение нужно в геометрии, как и в
поэзии», – слова Пушкина), но прежде того со вниманием и уже во всяком случае без волнения. Юный Верлен,
109
Валерий Брюсов
бывший первоначально всецело под влиянием Парнаса,
со свойственной ему необузданностью, заявил напрямик:
«Мы оттачиваем слова, как чаши, и совершенно холодно
пишем страстные стихи. Искусство не в том состоит, чтобы расточать свою душу. Разве не из мрамора Милосская
Венера?»
…nous, qui ciselons les mots comme des coupes
Et qui faisons des vers emus tres froidement…
Pauvres gens! L’Art n’est pas d’eparpiller son ame…
Est-elle en marbre, ou non, la Venus de Milo?
Но современное искусство, то, которое называют
«символизмом» и «декадентством», шло не этой опустошенной дорогой. На стебле романтизма развернулось два
цветка: рядом с парнасством – реализм. Первый из них,
хотя, может быть, поныне «золотом вечным горит в песнопеньи», но бесспорно «иссох и свалился», второй же
дал семя и свежие ростки. И все то новое, что возникло
в европейском искусстве последней четверти XIX века,
выросло из этих семян. Бодлер и Ропс, еще чуждые нам
по своей форме, но родные по своим порывам и переживаниям, истинные предшественники «нового искусства», – явились именно в эпоху, когда господствовал
реализм: и они были бы невозможны без Бальзака и Гаварни. Декаденты начинали в рядах парнасцев, но у них
декаденты взяли лишь понимание формы, ее значения.
1
Оставив парнасцев собирать свои Trophees
, «декаденты» ушли от них во все буйства, во все величия и низости
жизни, ушли от мечтаний о пышной Индии радж и вечно
1
Трофеи (фр.).
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]