Великосветский хлыщ

и придавал своему поступку большую цену. Всю дорогу он был спокоен – и только ощутил небольшое внутрен­нее волнение, подъезжая к домику, где жила она. Но когда он переступил за порог его, когда он увидел бед­ность лицом к лицу, когда он подумал, что в этой гнили, сырости и нищете жила его сестра, он почувствовал та­кое тяжелое, болезненное ощущение, которого никогда в жизни не испытывал. Подавляемые и забитые велико­светскою, высшею школою, утонченною comme il faut’ностию, тщеславием, эгоизмом и суетностию, его совесть и человеческое чувство вдруг с воплем вырва­лись на свободу и заговорили в нем так громко, что по­трясли на минуту до основания все существо его. Торже­ственные слова святой книги, поразившие слух его: Се человек, иже не положи бога помощника себе, но упова на множество богатства своего и возможе суетою сво­ею, – показались ему голосом свыше, осуждавшим его. Он почувствовал, что голова его кружится, что туман за­стилает его глаза, еще минута, и он упал бы без чувств, но вдруг слезы потоком хлынули из глаз его; он зарыдал и закрыл лицо руками… Груди его стало легче, он вздох­нул свободнее, сделал робко несколько шагов вперед и, еще все не смея взглянуть на ту, которая лежала в гробу, упал на колени перед гробом и смиренно приник голо­вою к ступеням катафалка… Это был уж не человек, при­шедший прощать, а просивший о прощении. Он взошел на ступеньки катафалка и взглянул на усопшую.