Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Великосветский хлыщ
.pdf
– Я уж не увижу этого, – прошептала она.
– Опять!.. – Летищев вздрогнул при этом шепоте,
и лицо его приняло боязливо-плачевное выражение. –
Что это ты, ma chere! – произнес он слезливо, поцеловал ее руку и сладко посмотрел ей в глаза.
Драма, развивавшаяся в этом доме, была заметна даже для глаз ненаблюдательных.
Всякий посторонний человек должен был чувствовать стеснение при виде этой жены и этого мужа.
Мне, по крайней мере, становилось нестерпимо тяжело, и я чрезвычайно обрадовался, когда на другой день
вечером Скуляков предложил мне отправиться к нему
в деревню. Летищев стал было противиться этому, хотел
даже прибегнуть к насильственным мерам, отдав приказание своему Трошке, чтобы не смели закладывать моего тарантаса. Я отговаривался делами, желанием побывать у Скулякова и наконец-таки настоял на своем. Мы
простились с хозяевами часов около восьми вечера. Тарантас мой отправился вперед, а мы с Скуляковым пошли пешком. Летищев проводил нас с полверсты, пыхтя
и задыхаясь, обнял меня на прощанье, расцеловал и даже разрюмился… Когда он исчез из виду, мне стало легче, и это ощущение все постепенно усиливалось по мере
того, как мы удалялись от Никольского.
Вечер был чудесный. Все воскресло и оживилось
после дождя, который шел ночью и в полдень. Воздух
291
был пропитан приятною влажностью. По очистившемуся небу проходили легкие волокнистые облака, принимавшие различные тоны и краски. Вся тяжесть спала с души моей, когда охватили меня простор полей
и безмолвие вечера.
Я жадно впивал в себя благоуханные испарения земли и трав; я с наслаждением, которого давно не испытывал, смотрел на розовые, как будто таявшие в лазури облака, на мошек, которые тучами вились перед нами. Мне
было приятно, что мы только двое в этом просторе, что
ни души не было окрест и никакого признака человеческого жилья… С каждым шагом нашим вперед местность
становилась холмистее и разнообразнее. Мы спустились
под гору, перешли через мостик, перекинутый через небольшую речку, поворотили направо по ее берегу и потом взяли влево к дубовой роще, которая вся облита была огнем заката и сквозила золотом.
Мы во все время ни слова не сказали друг другу: нам
не приходило в голову занимать друг друга, и когда, выходя из рощи, Скуляков первый произнес: «Ну, вот
и моя деревушка!», я даже вздрогнул от его голоса после
этой тишины. Роща отделялась от деревни глубоким оврагом, заросшим кустами и деревьями. Деревья эти переходили на другой берег к задам изб. Домик из двух срубов, в котором жил Скуляков, совсем новенький, из
толстого и прочного леса, ничем не обшитого, стоял поч-
292
ти у самого берега оврага и отличался только от других
изб своей величиною да тесовой крышей, выкрашенной
красной краской. Домик этот поставлен был наравне
с другими избами и отделялся от них, как каждая изба от
другой, только невысоким плетнем.
Здесь не было и признака того, что называется барской усадьбой. После смерти матери Скуляков сломал
старый, полусгнивший барский дом, а землю из-под
усадьбы отдал своим крестьянам. Новый домик его, прикрытый с задней стороны леском, выходил, как вся деревня, передним фасом на дорогу, за которой до самого
горизонта тянулись холмистые пажити, прерываемые
шероховатыми пространствами срубленного леса,
с остатками вывороченных пней, грудами хвороста
и уродливо торчавших корней… Влево чуть виднелась колокольня какого-то села.
Мы поднялись по лесенке под навесом и вошли в дом.
Он состоял из четырех комнат с оштукатуренными
и выбеленными стенами. Старинная кожаная мебель
с гвоздиками, оставшаяся ему после матери, была перемешана в этих комнатах с прочною, но грубою мебелью
домашнего столяра. Сидеть и лежать на этих диванах
и стульях было с непривычки жестковато. Когда мы уселись, чтобы отдохнуть, Скуляков сказал мне:
– Извини, у меня нет мягкой мебели. Я сам вырублен
грубо из простого дерева, так завел и мебель по себе.
293
Стены комнат его были голые: в них не было никаких
украшений, ничего бесполезного. Шкаф с книгами и токарный станок стояли в первой комнате, служившей ему
кабинетом. Над постелью в следующей комнате висели
два ружья; в комнате, где он обедал, расставлены были
на простых деревянных полках самовар и разные хозяйственные принадлежности. Везде было светло и чисто.
Вся дворня Скулякова заключалась в одном человеке,
который был вместе его камердинером и поваром. Скуляков велел поставить самовар.
– А здесь душно, – сказал он, – пойдем-ка лучше
посидим на вольном воздухе. Я не привык к комнатному,
мне в четырех стенах неловко; а нам чай принесут туда.
Я с охотой принял его приглашение, и мы уселись на
скамейке перед домом.
Наступали сумерки; заря догорала; облака бледнели
и тускли; на темневшем небе местами показывались
звездочки; пар начинал подниматься над полями, и тени
ложились на росистую землю все шире и шире.
Нам принесли чай, и я закурил сигару.
– Как у тебя хорошо здесь! – сказал я. – Я завидую
твоей простой, неизуродованной жизни… Вот какою
я всегда воображал деревню…
Он улыбнулся.
– Да вольно же вам уродовать свою жизнь! – заметил он и произнес после минуты молчания: – нет, это
294
ведь тебе так кажется… Два-три дня ты проживешь
здесь с удовольствием – я поверю, – а потом начнешь
скучать. Вы люди избалованные; вам простота нравится, как диковинка; вы ухе сложились, господа, не так;
вы и в деревню вносите с собой ваши затеи и прихоти
и портите ее… Нет, что ни толкуй, ты долго не выдержал
бы здесь. Это так только ты увлекаешься деревней
в первую минуту…
– Не всякой же деревней, – отвечал я, – вот в деревне Летищева, например, я ни за что бы не согласился
жить… А он погорел, бедный?
– Как погорел?
Я начал было передавать рассказ Летищева о пожаре, но Скуляков не дослушал меня и перебил:
– Это ложь, глупая и бесстыдная ложь. Этот человек
весь изолгался. Никакой такой деревни и ничего подобного у него никогда не существовало… Он совсем разорен, а все еще нос поднимает; хочет корчить богатого; да
теперь у нас не найдешь в целой губернии такого дурака,
которого он мог бы надуть, – а их довольно у нас. Он потерял всякий стыд, всякую совесть, крестьян разорил
в прах, все обобрал у них, хлеб запродает на корню разным лицам в одно время и берет с них задатки. Для этих
проделок он нарочно ездит в Москву, потому что здесь
с ним никто дела не хочет иметь. В прошлом году продал
он на сруб отличную дубовую рощу, которая росла у него
295
за домом; теперь только одни пни торчат. Должен всем
кругом и на заемные письма, и на честное слово; везде
запакостил себе дорогу; все бегут от него, – а он себе
как ни в чем не бывало ходит гоголем, орет, хохочет, лезет ко всем; в карты садится с незнакомыми, выигрывает – берет, проигрывает – не платит… Э, да всех проделок его и не пересчитаешь!.. Пусть бы губил себя… черт
с ним!.. а он загубил…
Скуляков не договорил и замолчал.
– Жена его… – начал я после минуты молчания, –
это, по всему видно, отличная женщина… Но на нее смотреть тяжело… Она, кажется, еле дышит…
Неужели же она вышла за него по любви?
– Ее полумертвую притащили под венец – вот по
какой любви! – прервал меня Скуляков, вспыхнув, –
маменька промоталась из барского тщеславия и хотела
поправить дочерним браком свои делишки, а Летищев
деньгами жены хотел поправить свои. Оказалось, что
ни у той, ни у другого ничего не было: теща надула зятя,
зять надул тещу… И какие были между ними сцены после этого брака!.. Нет! лучше уж об этом и не вспоминать. Маменька умерла: ее барская спесь не перенесла
того, когда она узнала, что ее афера не удалась. Кабы
одно несчастье дочери, это бы еще ничего: пусть бы
дочь чахла – только бы с деньгами, которые бы она
у нее обирала: тогда бы маменька до сих пор благоден-
296
ствовала… И родятся же у таких матерей такие дочери!
Я знал жену Летищева еще девочкой: это было чудесное, необыкновенное дитя. С ранних лет она обнаружила прямоту, твердость и благородство, и несмотря
на то, что мать употребляла все усилия, чтобы изуродовать и исказить ее, она не успела в этом. Воспитание ей
давали самое пустое, самое внешнее, для блеска; денег
на нее не щадили, за границу возили, и все из того, чтобы сделать из нее бездушную светскую куклу, – ничего
не взяло: она сама себя перевоспитала. Натура-то,
значит, настоящая!.. И чего она только не перенесла,
бедняжка! один бог знает… Первую минуту, как ей объявили, что она должна быть непременно его женою,
она не могла перенести этой мысли и чуть было не посягнула на жизнь: она хотела утопиться; за ней следили, ее спасли…
Лучше бы, кажется, было не спасать!.. Потом маменька, убедясь, что угрозой с ней ничего не сделаешь,
притворилась умирающей, убитою, несчастною, призвала на помощь все свое лицемерие и всю свою хитрость.
Делать было нечего. Вышла она замуж:… думала покориться обстоятельствам, но когда разглядела поближе
своего мужа… ах, страшно вспоминать!.. я был невольный свидетель всего этого… вся природа ее возмутилась
против этого человека, она почувствовала к нему непреодолимое отвращение: его голос, звук его шагов в сосед-
297
ний комнате приводили ее в содрогание… Она все это подавляла в себе, скрывала; да иногда сил не хватало:
упадет, бывало, без чувств и валяется в судорогах по полу; а он ничего не понимает, бегает около нее в отчаянии, плачет, молится, крестится, ладанку ей свою на
грудь вешает, сует ей спирт под нос, обливает голову холодной водой…
Она очнется, взглянет, да как увидит его перед собою – еще хуже… Когда все это пройдет, она убежит
в свою комнату и спрячет голову под подушку; а он за
ней – это раз было при мне, начинает хныкать, кричать:
«Взгляни на меня… Что с тобой, Сашенька? Я тебя, –
говорит, – люблю больше жизни, а ты меня не любишь…
Я, – говорит, – несчастный!» – бьет себя в грудь, валяется у нее в ногах, целует ее ноги… Он ведь не злой,
сердце у него доброе… и нельзя сказать, чтобы совсем
был глуп, а легкомыслие и мелочность довели его до совершенной глупости и превратили в зловреднейшего человека. Такого рода добрые сердца во сто раз хуже
злых!.. Теперь уж он не пристает к ней так, как первое
время: он, мне кажется, догадывается, что она его переносить не может, да боится в этом сознаться самому себе и обольщает себя уверениями, что ему это так кажется. Он боится действительности, как огня, он не живет
действительною жизнью, а пребывает все в каких-то
глупых фантазиях, которые довели его до совершенного
298
нравственного расслабления… У нее прекратились обмороки и припадки, потому что у нее жизнь прекращается. Теперь у нее только вздрагиванья да замиранья
в сердце.
Скуляков махнул рукой и отвернулся.
– Дай бог только, – продолжал он, – чтобы ей дали
умереть спокойно; а то я начинаю бояться, что и этого не
будет. Не сегодня-завтра земский суд нахлынет к нему,
опишут все. Дворянство против него озлоблено, и поделом: он последнее время такую скверную штуку сделал…
Впрочем, хорошо и дворянство, выбирающее такого рода людей!
Мы проговорили с ним чуть не до рассвета.
Я пробыл у Скулякова три дня, которые останутся навсегда самыми чистыми воспоминаниями в моей жизни.
Ниоткуда не выезжал я с таким сожалением и ни с кем
не расставался с такою грустью.
С месяц назад тому я получил от него следующее
письмо:
«Обстоятельства заставляют меня прибегнуть к тебе с покорнейшею просьбою. Мне невозможно оставаться в деревне, и я решился переехать в Петербург,
а для того, чтобы иметь средства к существованию,
должен посвятить себя службе. У тебя много знакомых: не приищешь ли ты через них какого-нибудь местечка для меня? Тебе известно, что я довольствуюсь
малым и честно исполняю обязанности, которые беру
299
на себя. Для меня дом прежде всего. Выручи меня, бога ради, отсюда. Я здесь оставаться не могу. Чем скорей, тем лучше. Ты этим меня крайне обяжешь… Жена
Летищева умерла».
На днях я узнал, что незадолго до ее смерти земские власти должны были приступить к списыванию
движимого имущества Летищева. Скуляков предупредил это.
Он отдал весь свой маленький капитал Летищеву, –
не для того, чтобы спасти его от неизбежного позора, но
для того, чтобы дать ей умереть спокойно.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]