Беседы на послание к Фессалоникийцам

памятник не славы своей, а любостяжания. Тело твое уже со­крыто в земле, но памяти о твоем любостяжании, которая могла бы истребиться в течение времени, ты не даешь по­гибнуть, и своим домом невольно возобновляешь и поддер­живаешь ее, так что до тех пор, пока он будет стоять, нося твое имя и называясь домом такого-то, уста всех непремен­но будут отверсты против тебя. Видишь ли, что лучше ниче­го не иметь, чем подпасть такому осуждению? И это только здесь; а там что будем делать, скажи мне, обладая здесь та­ким богатством и никому из него ничего не уделяя, или уде­ляя весьма мало? Как мы оправдаемся в любостяжании? Ведь тот, кто хочет искупить любостяжание, не малое дает из многого, но гораздо более того, что награблено, и вместе с тем еще перестает грабить. Послушай, что говорит Закхей: «воздам вчетверо, если кого чем обидел» (Лк. 19:8). А ты, от­нимая десятки тысяч талантов, если и отдаешь несколько драхм, да и то с трудом, — думаешь, что возвратил все, и успокаиваешься, как будто отдал более чем должно, между тем как надлежало бы отдать не только то, что награблено, но и прибавить из своего имущества. Как вор не оправдыва­ется тем только, что отдает украденное, но часто отдает еще сверх того свою жизнь, или освобождается тем, что отдает в нисколько раз более украденного, так и любостяжатель. Ведь и любостяжатель — вор и разбойник, даже хуже, пото­му что бесчеловечнее. (Вор) не настолько, по крайней мере, дерзок, он таится и налагает руку ночью, как бы стыдясь и боясь греха; напротив любостяжатель, поправ всякий стыд, с открытым лицом среди площади грабит всех, будучи в одно и то же время и вором, и мучителем. Он не подкапы­вает стен, не гасит светильника, не открывает сундука, не разламывает печатей. Но что? Он поступает более дерзко,