Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Язык и среда. Опыт систематизации данных междисциплинарных исследований. Монография
.pdf
§8. ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК В ФОКУСЕ СРЕДОВОГО ПОДХОДА
Невозмутимая гегемония антропоцентризма в отечественной
лингвистике побуждает опасаться за судьбу многих традиционных ветвей исторического языкознания, одной из которых является изучение
литературных языков. Уже сегодня термин «литературный язык» даже у
лингвистов ассоциируется в лучшем случае с образно-художественной
функционально-стилистической разновидностью литературного языка,
т. е. 1/5 его частью, больше известной как стиль
ратуры. Отождествление литературного языка с языком литературы
стало настолько же рутинным, насколько и пренебрежительным: многие
постструктуралисты считают теорию «литяза» недостойной своей «когниции», а в ряде случаев даже устаревшей и избыточной дисциплиной.
Между тем, именно благодаря существованию литературного языка эти
многие умеют читать, писать и понимать собеседника. Эволюция
ратурных норм протекает беспрерывно, как и сама жизнь, но, к сожалению, вне ведения большинства мистиков, представляющих себе язык
пёстрым пазлом из нестареющих «концептов».
В предыдущих параграфах я уже сравнивал литературные языки
Европы с макробионтами (долгожителями), надолго переживающих
своих пользователей. Но даже если макробионтизм не является поводом
для их изучения
живущие дольше его самого), то это должен сделать объём: к примеру,
общий словарный фонд немецкого литературного языка составляет от 5
(хотя внимание человека всегда приковывали виды,
художественной лите-
лите-
до 10 млн слов [Schlaefer, 2009, S. 31]. Данное множество образует так
называемый рецептивный состав немецкого языка, т. е. все те слова, которые в принципе существуют на планете с
и терминологические композиты-скороговорки из специальных областей (Rindfleischetikettierungsüberwachungsaufgabenübertragungsgesetz:
«закон о маркировке говядины»), редко используемые по причине своей
громоздкости, и авторские окказионализмы вроде «das monetäre Grab»
(буквально: «стройка, в которой «зарыты» миллиарды»). Вот такая
«слоновость» одного из современных литературных языков вряд ли
оставит кого-либо равнодушным, ведь
мы понимаем под «богатством языка» (см. об этом также §9).
именно она и определяет то, что
161
пометой «немецкий». Здесь
На первый взгляд, теория литературного языка и средовый подход
имеют мало общего, однако это не так. Подчеркну, что задача данного
параграфа состоит не столько в том, чтобы перечислить преимущества
изучения литературных языков в русле средового подхода, сколько в
иллюстрации связи среды и литературного языка.
Их главной общей чертой сегодня выступает искусственность
среда и литературный язык созданы искусственным образом, хотя и для
разных целей. Тем не менее, в определённой точке развития литературный язык взял на себя функцию «цемента» среды, о которой шла речь в
предыдущем параграфе, реализуя два важнейших своих качества (признака) – общераспространённость и наддиалектность. Человек на Севере должен
был понимать человека на Юге определённой страны или
области, для чего и потребовалось создание общедоступной и понятной
каждому знаковой системы-надстройки. В ряде случаев такую систему
могут заменять импортированные языки (металекты) или же образовы-
1
вать третий «слой» языковой материи: диалект
2
ный язык
→ металект3 (см. далее об экзоглоссной языковой ситуации).
→ местный литератур-
Искусственность – это то качество литературного языка, о котором исследователи обычно умалчивают, останавливаясь лишь на канонических свойствах, ср.: обработанность (селективность), полифункциональность (поливалентность), тенденция к регламентации, гомоген-
:
ность, наддиалектность [Филичева, 1992, с. 18–22]. Между тем, данное
качество ставит литературный в один ряд с искусственными и
международными языками (пазиязыками), работающими по принципу упрощения взаимодействия, т. е. фактически для скрепления имеющейся или
создания новой среды (к примеру, глобализированной), ср. определение
международного языка, данное Э.Д. и А.Д. Дрезенами: «Под междуна-
родным понимается искусственный язык с чрезвычайно упрощенной
грамматикой и интернационализированным словарем, составляемый с
целью облегчения
устного и письменного общения разноязычных наро-
дов» [Дрезены, 1929–1939, с. 92]. Данная трактовка созвучна многим
экспериментальным идеям интерлингвистики, насчитывающей, по
оценке основателя эсперанто Л. Заменгофа, более 150 проектов лишь до
появления самого эсперанто [Кузнецов, 1991, с. 25], и перекликается с
понятием «вспомогательный (плановый) язык» как «искусственно со-
162
зданный язык интернационального плана» в дефиниции Д. Бланке, продолжателя интерлингвистических идей Е. Вюстера и О. Есперсена
[Blanke, 1985, S. 175]. Искусственность языков фактически противопоставлена их естественному происхождению, а применительно к среде –
равнозначна замене естественного (дописьменного) языка общедоступным литературным. Генетически они могут быть родственны друг другу
(как нижние диалекты Германии верхненемецкому), однако
всегда
функционально неравновесны: литературный язык имеет, как правило,
большую коммуникативную мощность, т. е. используется большим количеством говорящих и в большем количестве коммуникативных сфер.
Сегодня язык стал настолько значимым атрибутом и идентификатором среды, что её границы зачастую определяются границами распространения самого языка. Границы многонациональных государств автоматически
совпадают с областью действия литературных норм. Расширение сред, прежде всего, происходит за счёт языка и его важнейшей
функции цементирования среды, отсюда и название «коммуникативные
среды» [ср. Виноградов и др., 2008]. Именно этим языковым преимуществом и пользуются интерлингвисты, создавая искусственные языки,
позволяющие преодолевать языковой барьер и национальные границы.
Посреднический характер
литературных норм привёл на определённом отрезке развития литературных языков к тождеству с национальными языками и появлению в лингвистике составного термина «нацио-
нальный литературный язык» [ср.: Виноградов, 1978, с. 288–297]. Действительно, в определении нации в ряде случаев лежит введённое ещё
Клисфеном в 6 в. до н. э. понятие ius linguae (лат. право языка
), существующее наряду с ius soli (правом территории) и ius sanguinis (правом
крови). Самоидентификация средствами языка до сих пор является несущей основой нации. Однако литературный язык на этом не остановился. Понимая скрепляющий потенциал языка, интерлингвисты всего
мира упорно продолжают борьбу за их коллективное детище – общий
мировой язык, лишённый атрибута «национальный».
Как справедливо
замечает Е. фон Валь, «колонизаторское прошлое мира, в особенности
Европы, недвусмысленно показало, что международным языком уже
никогда не будет определённый национальный язык» [von Wahl, 2008,
163
S. 22]. В.М. Алпатов со ссылкой на Л.Г. Башинджагяна
111
пишет, что в
1920-е гг. в Институте языка и мышления АН СССР обсуждали идею
создания экспертной группы во главе с академиком Н.Я. Марром для
установления теоретических норм будущего общечеловеческого языка.
В своём выступлении на XVI съезде ВКП(б) И.В. Сталин говорил:
«В период победы социализма в мировом масштабе,
когда социализм
окрепнет и войдет в быт, национальные языки неминуемо должны
слиться в один общий язык, который, конечно, не будет ни великорусским, ни немецким, а чем-то новым» [Алпатов, 2004, с. 23].
Таким образом, искусственность заложена в основание общего
будущего языка, который, вне всяких сомнений, должен быть литературным. Сегодня к искусственности
добавилось другое значимое качество литературных языков – апостериорность (a posteriori – лат.
«поздний»). Апостериорными традиционно считаются искусственные
языки, созданные с целью структурного усовершенствования естественных языков [Дуличенко, 1990, с. 9]. Однако апостериорность давно вышла за рамки лабораторного лингвопроектирования. Сегодня в
112
острой конкуренции за право называться «мировым»
побеждает тот
язык, пользователи которого сами отбирают в него всё самое нужное из
других языков. Принцип структурного обогащения, своего рода паразитирования на системах других языков, лёг в основу жёсткого отбора
конкурентов на статус общего языка и значительно раздвинул рамки
апостериорности. Теперь апостериорность распространяется и на заимствование (в том
числе псевдозаимствование), если целью последнего
является копирование преимущества языка-донора для его продуктивной реализации (главным образом путём деривации) в системе языкареципиента [Кобенко, 2016, с. 32]. Существует мнение, что таким апостериорным языком стал – по меньшей мере в Европе – международный
английский, который «вобрал в себя особенности ряда языковых си-
113
стем
и помогает носителям многих других европейских языков обна-
руживать в нём что-то своё» [Ohnheiser et al., 1999, c. 300].
111
Башинджагян Л.Г. Институт языка и мышления имени Н.Я.Марра // Вестник АН СССР, 1937.
№ 11. С. 258.
112
См. подробнее: Wendt H.F. Fischer Lexikon Sprache. Frankfurt am Main, 1987. S. 347.
113
В. Шэфер указывает на то, что английский только потому стал международным языком, что в его
составе около 60% заимствований, доступных и понятных носителям других (европейских) языков.
При этом собственные слова английского языка находятся в меньшинстве [Schäfer, 2002, c. 78].
164
Если искусственность позволяет литературному языку подстраиваться практически под любые административно-территориальные границы, то апостериорность призвана делать данную подстройку максимально быстрой и отлаженной. Поразительно, но оба данных качества
литературного языка решают исключительно средовые задачи: обеспечения взаимодействия всех обитателей среды («приобщение к культуре»), контроля популяции (законодательные практики), продолжения
искусственного отбора (неумение писать сегодня вряд ли сойдёт за полезный поведенческий признак), воспроизведения самой среды (литературная традиция, историография) и пр. Мало того, именно благодаря
изобретению литературного языка границы среды можно расширять
даже при наличии исторически незыблемых национальных границ.
На этом основана всякая языковая экспансивность, подразумевающая
расширение коммуникативной среды
за пределами территории этносаносителя и эвфемистично обозначаемая «престижностью» (см. о престижности языка §4). В школе и в вузе мы изучаем престижные иностранные языки (английский, немецкий, французский), а не наиболее
распространённые [Sharapova, Kobenko, 2015, p. 24–29], причём единственными бенефициарами расширения коммуникативной среды вы-
114
ступают сами её обитатели (англосаксы, немцы, французы)
.
Но без одного своего качества литературный язык немыслим: без
письменности. Возможность передачи информации через зрительный
канал, когда её нельзя сказать (облечь в звук), выступает важнейшей
предпосылкой сохранения средового опыта и самого языка в том числе.
Сибиреведы, с которыми мне посчастливилось работать, объясняют
младописьменную традицию миноритарных языковых форм (изолектов)
алтайской семьи
тем, что поводов для создания письменности в их истории, в целом, было немного. Как правило, это начертания в виде эпитафий на надгробных камнях могильных курганов (сопок) как способ
информирования последующих поколений, живущих на данной терри-
114
В стремительно прогрессирующем снижении статуса немецкого языка в России, азиатской части
континента и, как ни странно, в самой ФРГ, ставшем предметом ожесточённых дебатов на международном уровне, виноватыми следует считать самих немцев, признающих главенство английского
языка у себя дома и автоматически во всём мире, включая Россию. Это выражается в том,
жие «бюргеры» взяли в привычку говорить в России только на английском и советуют русским изучать сначала его, а только потом немецкий, что и привело к безудержному падению престижа немецкого языка, сокращению нагрузки на его преподавание в российской системе образования вплоть до
упразднения его из образовательных программ и
безработице среди германистов.
165
что заез-
тории, о значимости захороненных предков: «Здесь лежит батыр N,
сын O» и т. п. Как убеждает нас пример, письменность решает здесь
важную трансгуманистическую задачу, помогая древним культурным
обычаям преодолевать ригористичное геологическое время. И хотя зрительный канал передачи языка функционирует куда медленнее звукового, именно изобретение письменности помогло объединить в одну среду
живущих людей (синхронно), а также все поколения предков и их потомков (диахронно), гораздо успешнее звучащей речи. Письменность
доказала свою эффективность миллионами написанных и прочитанных
томов рукописей, пропагандистских листовок и эпистол, позволив
намного расширить горизонт средового влияния вопреки старосветским
представлениям о возможности преодолении языкового барьера лишь
привычным устным путём (традиция толмачества
). В частности, поэтому главными признаками образованности во все времена считались
умения читать и писать, т. е. владение элементарной грамотой.
Непреодолимую и весьма точную границу между «устностью» и
письменностью (англ. orality vs. literacy) проводит американский педагог В. Онг, сегрегируя их не только по временному признаку («oral
past» – «устное прошлое»), но и в
манере строгого наставника – по
культурному (фактически по принадлежности к среде): «‘Civilized’
peoples have long contrasted themselves with ‘primitive’ or ‘savage’ peoples,
not only in drawing-room conversation or at cocktail parties but also in
sophisticated historical works and anthropological studies. The terms ‘primitive’ and ‘savage’, not to mention ‘inferior’, are weighted terms. No one
wants to be called primitive or savage, and it is comforting to apply these
terms contrastively to other people to show what we are not. The terms are
somewhat like the term ‘illiterate’: they identify an earlier state of affairs
negatively, by noting a lack or deficiency («Цивилизованные народы» уже
давно противопоставляют себя «примитивным» или «дикарям» не
только в светских беседах или на коктейльных вечеринках, но и в
сложнейших исторических трудах и антропологических исследованиях.
Слова «примитивный» и «дикарь
», совсем не говоря о слове «неполноценный», тщательно взвешиваются. Никто не хочет, чтобы его называли примитивным или дикарём, поэтому гораздо приятнее применять
эти термины по отношению к другим людям, чтобы показать, кем мы
166
не являемся. В этих словах заключено то же, что и в слове «неграмотный»: ими негативно отзываются о более ранней стадии развития,
отмечая отсутствие чего-то или его дефицит)» [Ong, 2013, p. 5, 170].
Тем самым, письменность стала той поворотной вехой, которая с
беспощадностью хирургического скальпеля «отсекла» homo ferus от
homo litteratus, отрицательное от положительного, отжившее от гряду
-
щего, животное от человека. Так, к человеческой среде и к набору признаков того, что в ней понимается под «человеком», добавился ещё
один значимый ингредиент – владение нормами литературного языка.
И, как и следовало ожидать, знак, который наградили практически
неограниченной властью над языком, со временем подчинил себе не
только сам язык,
но и логику, определяющую правила и принципы языкового функционирования. Теперь от знака зависит не только смысл
высказывания, но и судьба человека, если выражаться утрированно.
И дело тут не столько в постановке судьбоносной запятой на определённом отрезке хрестоматийного предложения «казнить нельзя помило-
вать», сколько в буквальном смысле в хождении по
мукам всех тех,
кому в паспорте представители ответственных органов написали не ту
букву, превратив предъявителя в совершенно другого человека. Бесспорное лидерство в судебной практике принадлежит седьмой и самой
молодой букве русского алфавита с низкой частотностью (ниже 0,5 %,
115
т. е. с использованием менее одного раза на 200 знаков)
, но невероят-
ной норовистостью: букве Ё. Ей вверено решать, передохнЁт город но-
чью или передохнЕт, КоролЁва Елизавета ли родом из Пензы или королЕва Елизавета, покраснело ли нЁбо или – страшно подумать – нЕбо.
В период разгорячённых дебатов о реформе немецкого правопи-
сания 1996 г., окончательно вступившего
в силу в третьем варианте
лишь спустя 10 лет, мой Doktorvater профессор Лутц Гётце, которому
посвящён данный труд, подверг резкой критике инициативу некоторых
германистов упразднить правописание имён существительных в немецком литературном языке с заглавной буквы, аргументируя это тем, что в
этом случае немецкий «захлебнётся» в двусмысленности (Ambiguität),
ибо полностью исчезнет разница
между «der Gefangene floh» (пленный
бежал) и «der gefangene Floh» (пойманная блоха), между «hier kann man
115
См. Приложение к Письму Министерства образования и науки РФ от 03 мая 2007 г. № АФ–159/03.
167
Weise reden hören» (здесь можно услышать речь мудрецов) и «hier kann
man weise Reden hören» (здесь можно услышать мудрые речи), между
«ich habe in Moskau liebe Genossen» (у меня в Москве дорогие товарищи) и «ich habe in Moskau Liebe genossen» (в Москве я наслаждался лю-
116
бовью)
. В личных беседах с учениками известный германист подчёр-
кивал, что «филологу нужно всегда иметь под рукой такие примеры,
чтобы не стать жертвой недальновидной перекройки литературных
традиций политиками». Из приведённых примеров можно видеть, ка-
кую невероятную власть над языком имеют письменные нормы.
Слияние письменности с языком и постепенное усложнение лите-
ратурной
традиции (параллельно с агрегацией самой гердеровской среды) привело к тому, что в структуре литературного языка (на примере
немецкого) выделяется самостоятельный (орфо)графический уровень
(1), относящийся к интралингвистическим, сразу после «ядра языка»
(PMS) [Debus, 1980, c. 188] (см. рис. 3).
Рис. 3. Уровневая модель системы немецкого литературного языка
по Ф. Дебусу (1980)
116
Если поколению отправителей sms всё же удастся упразднить написание имён собственных с заглавной буквы в русском языке, то мы получим не менее потешные случаи двусмысленности: ср.:
«туалетная бумага из набережных челнов», «во всём виноваты гены» и т. п.
168
Интралингвистические уровни (1–3, до пунктирной линии) конституируют систему языка по мере её распространения (усложнения) от
ядра до языковой прагматики, экстралингвистические (4, за пунктиром) – её средовое окружение (см. также §4). Выделение областей интра- и экстралингвистики коррелирует с терминологическими панданами антиномии «центр vs. периферия» (см. также §9), используемой лексикологами для описания языковых систем
сообразно представлениям
об их сферичности [ср.: Schippan, 1992, c. 11]. Итак, в центре «луковицы» литературного языка согласно Ф. Дебусу находится системообразующее ядро, представленное «спайкой» фонетического и морфосинтаксического уровней (P – фонетический; M – морфологический; S –
синтаксический) и составляющее межзнаковую сферу, традиционно
обозначаемую грамматикой [Debus, 1980, c. 188]. К интралингвистическим относятся: (орфо)графический (1), лексический (лексикосемантический) уровень, эксплицирующий связь между
знаками и внеязыковой реальностью (2), и прагматический, связывающий знаки и их
пользователей (3). Цифрой 4 обозначено экстралингвистическое пространство («питательный раствор» среды), в котором существует литературный язык: культура (в т. ч. речевая), языковые контакты, языковая
политика и другие внеязыковые факторы [Кобенко, 2014, с. 78].
Однако языковая природа неоднозначна. Ни количество уровней,
подобно кольцам Сатурна
опоясывающих ядерную структуру литературного языка, ни его признаки не характеризуются устойчивостью. Будучи неподвластной прямому вмешательству человека, система лите-
ратурного языка является исторически самоорганизующейся, так как
призвана доподлинно, подобно шиллеровскому зеркалу, отражать любые изменения в человеческой среде. Доказательства находим у классиков теории литературного языка: «Литературный язык прежде
всего
историческая категория, признаки которой не могут быть одинаковы
на всём протяжении развития» [Ярцева, 2004, с. 5]; «в разные периоды
истории немецкого литературного языка соотношение между дифференциальными признаками не является стабильным, а степень и формы
обработанности, наддиалектности, полифункциональности – неодинаковы» [Гухман, Семенюк, 1983, с. 6]; «язык, его структура изменяются
путём постепенного отмирания элементов старого
169
качества и путём
накопления элементов нового качества; совершенно очевидно, что язык
в каждый период своего развития обладает особыми качественными
признаками, особой структурой, что даёт право говорить об определённом периоде его развития» [Аракин, 2003, с. 24].
Таким образом, детерминантой языкового развития (см. об этом
§10) выступает та или иная общественная формация, проще говоря –
определённая среда, в «
белковом бульоне» которой у литературного
языка и появляются те или иные дифференциальные признаки. Такие
периоды в истории литературного языка принято называть формациями,
стадиями или историолектами. Формациями отсчитывается возраст
литературного языка, как астрономическими годами – возраст человека,
однако продолжительность формаций у всех литературных языков разная. В немецком это «штандартные» трёхсотлетние отрезки, мерно
уложенные в канву его любопытной истории: 750–1050 гг. – древневерхненемецкий, 1050–1350 гг. – средневерхненемецкий, 1350–1650 гг. – ранненововерхненемецкий, с 1650 г. – нововерхненемецкий. В 2000 г.
Й.А. Бэр предпринял робкую попытку обосновать «поздненововерхненемецкий» период (Spätneuhochdeutsch, Postneuhochdeutsch) в истории
немецкого литературного языка с 1950 года, что вполне логично, учитывая всю громаду произошедших изменений в немецком языке
117
только после 1945 г.
и гигантскую разницу между языком Гёте, пи-
лишь
савшего в 1811 г. на нововерхненемецком: «In solchem Drang und Verwirrung konnte ich doch nicht unterlassen, Friedriken noch einmal zu sehn.
Es waren peinliche Tage, deren Erinnerung mir nicht geblieben ist. Als ich
ihr die Hand noch vom Pferde reichte, standen ihr die Tränen in den Augen,
und mir war sehr übel zu Mute. Nun ritt ich auf dem Fußpfade gegen Drusenheim, und da überfiel mich eine der sonderbarsten Ahndungen» [Goethe,
1998, S. 537], и языком современной немецкой медийной прозы, тоже
подпадающим под нововерхненемецкий период, ср.: «An seiner Schule
gab es zum Glück noch keine Amokdrohung. Aber auch seine Schüler werden
über Isharegossip gemobbt. Rektor Schönberger hat sich an die Schülersprecher gewandt. Sie sollten selbst etwas unternehmen, um gemobbten Schulka-
118
meraden zu helfen»
117
См. об этом подробнее: Кобенко Ю.В. Языковая ситуация в ФРГ: американизация и экзоглоссные
тенденции. Томск, 2014. 360 с.
118
http://www.dw.com/downloads/27251605/video-thema20110406-cybermobbingmanuskript.pdf.
. Однако эта светлая мысль встретила лишь сдер-
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]