Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Язык и среда. Опыт систематизации данных междисциплинарных исследований. Монография
.pdf
ческое мышление – естественный атрибут живого homo. Это автаркное,
зауженное собственным бытием мироощущение, граничащее с обывательским; это незнание (или нежелание знать), что мы не сразу стали
тем, кем являемся сегодня, и, скорее всего, изменимся до неузнаваемости, а «поиски общего предка объединили бы нас в конечном итоге со
всеми ныне живущими
организмами на земле» [Докинз, 2015], т. е. заурядное, среднестатистическое мышление обитателей гердеровской
среды, привыкших взаимодействовать с такими же обитателями и лишённых элементарной широты кругозора. Требовать от человека мыслить неантропоцентрично автоматически превышает интеллектуальный
потенциал подавляющего большинства современных homo. Внутри человеческой среды таким мышлением могут похвастаться очень немно-
так как она сама, скрепляя её обитателей невидимыми связями, со-
гие,
здаёт предпосылки для формирования у них человекоцентризма. Последний же, как признаются сами антропоцентрики, становится залогом
антропоморфизма окружающей среды, т. е. её обустройства сообразно
восприятию, нуждам и желаниям самого человека – «по его образу и
подобию». Трусики на айфоне – ярчайшее проявление антропоморфиз
-
ма. Любой автобус высокоантропоморфен: у него есть подножка под
дверью для ноги водителя, руль округлой формы для захвата кистями
человеческих рук, окна для обзора окружающей местности особями
среднего роста человека, сидения со спинками, поручни, аптечка, противогаз – словом, всё для человека. Антропоморфизм заложен в самой
среде как некое центральное человекообразие.
Homo изображает антропоморфно даже своих богов и божеств, снабжая их челюстноротостью
(признаком силурских рыб), хордовостью (признаком эдиакарских вторичноротых), плацентарностью (признаком юрских млекопитающих)
только потому, что все эти признаки синхронно объединены в нём самом. Таким образом, антропоцентризм – это стандартный способ
нашего мировосприятия, а вовсе не научный подход. Если
бы мы были
пауками, то, видимо, главной гордостью нашей науки был бы арахноцентризм: осьминожие (или восьминожие) и концентрическая сеть с
умельчающейся к центру структурой. Мы бы готовили еду в коконах,
которые, очевидно, стали бы прообразом наших холодильников, свисающих с потолка; в нашем языке обязательно было бы сравнение «бес-
151
помощен, как муха в сети», а главы диссертаций должны были бы нумероваться по спирали. Мы зело бы гордились арахноцентризмом сотканной паутины интриг, коварно завлекая туда менее удачливых соплеменников, а главной книгой, которой бы мы поучали своих паучат в
нашей арахноморфной среде, стала бы «Повесть о настоящем члени-
стоногом
».
Итак, антропоцентризм по всем позициям проигрывает эволюционизму и им же и объясняется. (Вообще странно, что это приходится
обосновывать спустя более полутора веков после выхода в свет главно-
106
го эволюционистского труда на тему происхождения видов
.) Человек
и язык в равной степени подлежат эволюции, и нет ни одной разумной
причины возносить человека над языком. Язык эволюционирует вместе
с человеком, тонко реагируя на изменения в среде, однако при этом он
не является достоянием самого homo. Язык может легко пережить любого из нас, весь языковой коллектив (смерть
малых языков давно перестала быть чем-то особенным, при этом оставаясь наименее изученной
проблемой в лингвистике) и даже человеческий вид. Однако, будучи
своего рода паразитом в гердеровской среде, он предпочитает эволюционировать в переносчике (host) – человеке. Таким образом, язык можно
и нужно рассматривать как феномен человеческой коэволюции.
Возможно, именно это
и хотели сказать антропоцентрики, объяв-
ляя человека языковым трафаретом, однако всё выглядит совсем не так.
Любому уважающему себя учёному следует без сожаления отказаться
от антропоцентрической гипотезы, чтобы не превратиться в вещателя
видового шовинизма или, ещё того хуже, противника эволюции. Завершаю параграф цитатой В.П. Даниленко, ставшей в отечественной антрополингвистике крылатой: «Движение знания к объективной истине,
в первую очередь, зависит от наличия в сознании его носителей единственно верного мировоззрения – эволюционизма. Именно эволюционизм позволит человечеству выжить» [Даниленко, 2015, с. 16].
106
Книга Ч. Дарвина «On the Origin of Species by Means of Natural Selection, or the Preservation of Fa-
voured Races in the Struggle for Life» («Происхождение видов путём естественного отбора, или Со-
хранение благоприятных рас в борьбе за жизнь») была впервые издана в 1859 г.
152
§7. ВАЖНЕЙШИЕ ФУНКЦИИ ЯЗЫКА. ЯЗЫК И ТРАНСГУМАНИЗМ
Язык – неотъемлемая часть эволюции человека и, в первую очередь, эволюции человеческого мозга. Поэтому выведение важнейших
функций языка напрямую зависит от понимания его роли, места и
назначения в «величайшем шоу на земле», как характеризует дарвинов-
107
скую эволюцию Р. Докинз
Важнейшим звеном эволюции, предваряющим появления языка,
выступает цефализация (греч. κεφαλή – «голова»), т. е. «процесс
обособления головы у билатерально-симметричных животных, обусловленный тем, что передний конец тела, несущий ротовое отверстие и
органы захвата пищи (челюсти и др.), первым вступает в контакт с но-
.
выми объектами среды, поэтому в нём концентрируются
органы чувств,
а также передние отделы центральной нервной системы, регулирующие
функционирование этих органов и составляющие головной мозг» [Биологический энциклопедический словарь, 1986, с. 702]. Цефализация по
В.И. Вернадскому – «непрерывный с кембрия, с остановками, но без
возврата назад, рост центральной нервной системы, мозгового аппарата
в одном и том же направлении, обеспечивший переход из
биогенеза к
ноосфере (социогенезу – прим. Ю.К.)» [Вернадский, 2007, с. 63].
Получив своё первоначальное завершение в человеке, цефализация впоследствии способствовала появлению у особей homo звучащей и
внутренней речи (мышления) для осуществления социального взаимодействия друг с другом. Агрегация гердеровской среды – событие
наиболее сложного порядка, промежуточный итог эволюции нервной
системы homo. Внутри
среды язык выступает внешним рычагом, своего
рода динамо-машиной, для разумной деятельности обладателей цефализированного мозга. Наличие собственной среды предоставляет особям
homo не только защиту от опасных воздействий внешнего мира, многократно увеличивая шансы на репродукцию, но и гарантирует быстрый
доступ к ресурсам. Возможно, когда-нибудь, по мере усложнения или
упрощения
нашей нервной системы, мы перестанем говорить. Речь нам
станет не нужна, как и волкам, муравьям и пчёлам, имеющим сложную
социальную иерархию, но прекрасно обходящимся без языка.
107
См.: Докинз Р. Величайшее шоу на земле. Доказательства эволюции. М., 2012. 528 с.
153
Так каковы же стержневые функции языка в человеческой среде?
Во многих современных учебниках языкознания, написанных отечественными и русскоязычными языковедами, важнейшей функцией
человеческого языка называется коммуникативная [см., к примеру:
Маслов, 1987, с. 9; Кодухов, 1987, с. 21; Вендина, 2002, с. 24; Гируцкий,
2003, с. 29]. Сегодня её главенство в функциональной природе языка
понимается как трюизм, и, главное, никем
никогда не оспаривается.
На втором месте в ранжире значимости прочно обосновалась так
называемая когнитивная функция, напоминающая всем о том, что к власти в лингвистике надолго пришли верующие постструктуралисты, зачастую весьма агрессивно отстаивающие право мистики в своих голо-
108
вах на достойное существование
.
Остальные места распределяются преимущественно по остаточному принципу между менее судьбоносными, но обязательными для
упоминания эстетической, мыслеобразующей, констатирующей, апеллятивной, метаязыковой, контактной и пр. функциями.
Но так ли это? Давайте рассуждать.
Во-первых, совершенно неверно полагать, что функции языка
должны оставаться одними и теми же на протяжении всей истории его
существования. Повторюсь: однажды мы можем прекратить пользоваться звучащей или письменной речью (последняя уже активно вытесняется из оборота средствами электронной коммуникации) и, возможно,
всё, что останется от языка в нашем кибернетическом будущем, будет
алгоритмизированная компьютерная программа, а все остальные материальные и функциональные проявления языка исчерпают свою значимость и
необходимость. Поэтому логично предположить, что язык в ходе исторического развития меняет свои базовые функции, приспосабливаясь к актуальным тенденциям внутри гердеровской среды.
Во-вторых, «первородство» коммуникативной функции ложно.
Конечно, сегодня невозможно отделить homo от loquens так же, как и
представить себе язык вне контекста человеческой коммуникации.
Но давайте допустим
на мгновение, что приматы изобрели язык для общения. В этом случае, даже закрывая глаза на совершенную избыточность данного изобретения в животном мире, мы не сможем не признать
108
Ср.: http://www.academia.edu/24590941.
154
важнейшей функцией такого «языка» бытие самоцели. Такая функциональная основа лишает саму коммуникацию всяческого бытийного
смысла, ведь если язык решает важную функцию общения, то почему
многие пользователи отдают предпочтение в меру говорящим или даже
молчащим по принципу silentium videtur confessio – «молчание – золото»?
Всё дело в том, что язык, существующий лишь ради языка, становится
«средством заполнения пустот в пространстве, индикацией жизни, самоцелью» («Die Sprache hat vielmehr die Aufgabe, die Leere auszufüllen, Leben
anzuzeigen; sie ist häufig um ihrer selbst willen da»), как отозвался о нём
известный немецкий эссеист К. Тухольский [Tucholsky, 1989, с. 67].
Коммуникативная функция в чистом виде есть общение ради общения
(феномен бабушек на скамейках у подъездов или подружек, часами болтающих по телефону). Да, такое можно увидеть сегодня сплошь
и рядом
(в первую очередь, в силу манипулятивно-потребительского характера
использования современным homo накопленных благ цивилизации), но
это не повод рассматривать язык как сиюминутное средство массового
потребления, которое можно по надобности употребить и забыть. Сегодня мы знаем, что приматы усложняли себе дыхательные процессы и
вымучивали различные звуки, буквально «ломая
язык», не просто ради
забавы. А для чего же?
Действительно, чтобы выяснить назначение языка, следует по-
нять, в чём проявляется его надобность для homo.
Вряд ли кого-то удивит тот факт, что язык выполняет сегодня
важную функцию «приращения» человека к самой среде. Представьте на
мгновение, что Вы родились глухонемым / глухонемой, и
тогда вся
важность владения живым языком станет более чем очевидной. Вспомним людей в поездах, продающих самодельные безделушки и изъясняющихся знаками. Это фактически лучшее, чем можно заниматься, будучи лишённым / лишённой возможности порождать и / или понимать
речь. Полноценность человека приобрела для нас давно экзистенциаль-
ный смысл: мы жутко боимся
инвалидности, ущербности, ненужности
по причине неизбежного остракизма, т. е. отрезанности от общества.
Язык стал ключевым средовым средством (простите за плеоназм!) достижения важнейших общественных благ: образования, работы, карьеры, здоровья, социальных услуг, отдыха, путешествий и пр.
155
Приведу более простое сравнение: человек очутился в среде, язык
которой не знает. В этом случае ему закрыт доступ к большинству общественных благ. Конечно, ему могут предоставить услуги переводчика, но только в том случае, если он уже владеет одной из разновидностей человеческих языков на планете (или хотя бы одним
из релейных
109
языков Европы (английским, французским, немецким)), т. е. привязан
(приращён) к определённой среде. Следовательно, будучи важнейшим
средовым ингредиентом, язык выступает неким связующим веще-
ством – цементом среды, обеспечивая связь между всеми её обитателями. Итак, социальная надобность языка понимается лишь из надобно-
сти самой среды, т. е. её гуманистической миссии, а именно
– служить
человеку своеобразной колбой с питательным раствором.
Тем самым, задачи языка и среды пересекаются. По всей видимости, именно потребность в связи всех цефализированных особей homo
внутри среды сыграла решающую роль в развитии человеческой речи,
а позже и в появлении её референциальной разновидности, т. е. образовании каузативно-темпорального механизма
речи «что, если?» (см. об
этом также §1). Следовательно, на язык, как скрепляющий ингредиент
среды, автоматически возложено выполнение и её задач.
Давайте обратимся к знаниям школьной биологии. Что объединяет особей в одну популяцию? Ответ на это вопрос прольёт свет и на
функции самого языка. Мы можем видеть, что поиски ответов
заводят
нас, вопреки рвениям постструктуралистов, не в царство «духовного»,
а в самое что ни на есть урочище дарвинизма. Итак, особи объединяются в популяции для создания благоприятных условий естественного отбора, проще говоря, для гарантированного размножения. Для этого им
нужна надорганизменная форма организации жизни, сохраняющая их
генофонд. Такой формой жизни для
homo и стала гердеровская среда.
Необходимость её создания, однако, решает не столько гуманистические, сколько трансгуманистические задачи. Трансгуманизм интерпретирует деятельность разумных особей с точки зрения улучшения
условий их существования и преодоления негативных аспектов последнего: разлуки, страданий, болезней, старения и даже смерти.
109
Релейными (нем. Schaltsprachen) считаются вспомогательные языки, обеспечивающие взаимодей-
ствие между носителями малых или редких языков, к примеру, в Европарламенте, где возникает
необходимость перевода с суоми (финского) на мадьярский или с эстонского на албанский.
156
А значит, назначение среды, а вместе с ней и человеческого
языка, – преодоление негативных аспектов бытия. Таким образом,
через агрегацию гердеровской среды человек на самом деле пытается
преодолеть границы человеческого – видовые, биологические. В переводе на бытовой язык это означает следующее: расширить горизонты
познания, стать здоровее, улучшить качество жизни (начать лучше пи
-
таться), увеличить её продолжительность и т. д.
Действительно, благодаря появлению среды человек накопил гигантский трансгуманистический потенциал, увеличив продолжительность собственной жизни с 30 до 80 лет, т. е. более чем в 2,5 раза (sic!).
Количество знаний, аккумулированных многими поколениями предков,
переходят в качественное улучшение жизни потомков. Сегодня на вооружении трансгуманизма находятся
преимущественно достижения в
области техники и биоинженерии. В воздухе витает идея о вечной жизни, и даже находятся добровольцы, подвергающие себя криогенной заморозке, чтобы проснуться в далёком будущем, когда смерти больше не
будет. И средством достижения всего этого выступает язык.
На первый взгляд всё это кажется фантастическим, в особенности,
касается языка, однако давайте разбираться. Для убедительности
что
перечислим наиболее негативные аспекты нашей жизни, которые удалось преодолеть пока что только при помощи языка как важнейшего ингредиента среды: а) время, б) смерть.
А. Время. И.А. Чеснокова, продолжительно и детально изучавшая
так называемые «открытые письма» в компьютерной сети Интернет
пишет
о возможности преодоления времени средствами эпистолярной
автокоммуникации: человек пишет себе самому (полиадресатное) письмо в будущее (онтодостижимое, которое он сможет прочесть при жизни, или онтонедостижимое). В этом случае субъект распадается (диссипируется) на Я-настоящее и Я-будущее, вступающие в автокоммуникативный диалог, преодолевая значительные отрезки времени [Чеснокова,
2016, с
. 5]. Такое послание способно не только раздвинуть рамки про-
странственно-временного континуума (что не удавалось ещё никому),
но и превратить одного человека сразу в нескольких адресатов (Я-вближайшем-будущем, Я-в-далёком-будущем, Я-в-очень-далёкомбудущем, Я-сейчас-и-здесь, Я-там-и-тогда и т. д.).
157
Б. Смерть. Лишь благодаря языку мы и сегодня можем наслаждаться бессмертными строками И.С. Тургенева, Г. Флобера и Еврипида. Слова, как известно, живут дольше людей, поэтому произведения
литературы надолго переживают своих создателей, позволяя потомкам
проникнуться мирами идей и чувств даровитых творцов. Другой пример: имя, данное человеку, гораздо
раньше техники и биоинженерии
научилось преодолевать границу человеческой смерти, оставаясь в памяти людей как воспоминание об усопшем / усопшей.
Как можно видеть, важнейшей функцией языка является средо-
вая, или трансгуманистическая. Обеспечивая приращение особей
homo к условиям гердеровской среды, созданной с целью улучшения
существования человеческой популяции, она фактически проводит
грань между
homo ferus (Маугли) и homo litteratus (Эйнштейном). Вероятно, наиболее отрезвляющим и унизительным для постструктуралистов будет познание об исключительно биологической (видовой) приуро-
ченности важнейшей функции языка. Ходя в магазин за покупками, посещая врача, читая стихи любимой / любимому, человек преодолевает
голод, болезни, одиночество. Сегодня поведение социальной цефализированной особи homo выглядит именно
так, и основой данного поведе-
ния является язык (см. об этом также §4).
Следовательно, второй по значимости следует признать языко-
вую функцию контроля поведения, или перформативную, переклады-
вающую на язык такие поступки, которые совершить иначе как языком
невозможно: клятвы, инаугурационные речи, договоры, согласие взять в
жёны / мужья, и пр. Данные поступки
имеют особую социальную важность и влекут за собой высокую ответственность вплоть до физического истребления (например, за клятвопреступление).
Антагонистом первой функции является демаркационная, позволяющая говорящим отграничивать одни среды от других внутри общей среды обитания вида homo. По мере укрупнения среды происходит
неизбежное разделение поведенческих ролей и сфер влияния
. Базовым
средством «внутренней консолидации и внешней дезинтеграции»
(«Ausgrenzung nach innen und Abgrenzung nach außen») в гердеровском
смысле [Götze, 2009, S. 327] выступает язык, существующий в среде
homo благодаря данной своей функции в пёстром многообразии.
158
Четвёртое место в рейтинге значимости занимает номинативная
(назывная) функция языка, обеспечивающая связь картотеки головного
мозга homo с явлениями, процессами, объектами окружающей действительности (см. об этом подробнее 1.1). Задачей языка здесь выступает
преодоление безымянности, размытости и неопределённости человеческого бытия (область исследования ономасиологии, см. также §9).
Давая имена всему окружающему, человек учится,
познаёт мир,
развивается внутри среды по линнеевскому принципу «nomina si nescis
110
perit et cognitio rerum»
(лат. «уйдёт название, исчезнет и понимание
вещи»). Значимость наименования для познания окружающего мира
сложно переоценить: многое вокруг нас мы различаем лишь по имени
(ср. виды животных, растений). Имена собственные относятся к языковым универсалиям, а в немецком языке существует любопытная паремия как сгусток уникального культурного опыта «der Name ist Pro-
gramm» (имя
говорит само за себя; в имени заключён характер вещи).
Ну и, наконец, чтобы механизм снабжения названиями (обозначения) явлений, процессов и объектов для их познания и различия между
собой был действенным, имя должно иметь знаковую природу и быть
узнаваемым. Поэтому завершают список важнейших языковых функций
сигнификативная и перцептивная, связанные с каналами
репликации
языка в среде (см. об этом. §4). Как пишет классик языкознания
А.А. Реформатский, «знаки языка, будучи материальными единицами,
выполняют две функции: доведения речи до восприятия и различения
значимых единиц языка» [Реформатский, 1996, с. 85].
Таким образом, получилась полная картина важнейших языковых
функций в иерархии от единиц языка до области экстралингвистики.
Может
показаться странным, что среди базовых функций языка, выделенных вследствие имплементации средового подхода, нет ни коммуникативной, ни когнитивной, ни эстетической. Обратимся для достоверности к положениям, изложенным в совместном труде классиков социолингвистики А.Д. Швейцера и Л.Б. Никольского «Введение в со-
циолингвистику» (1978): «Язык несёт следующие социальные функции:
консолидирующую
110
Цитата принадлежит шведскому естествоиспытателю, создателю единой системы классификации
растительного и животного мира К. Линнею.
, разъединяющую и интегрирующую. Различие
159
между, как будто, совпадающими по названию консолидирующей и интегрирующей функциями состоит в том, что первая, реализуясь в стихийном процессе слияния этнических общностей, способствует становлению других этнических единиц, но только более крупных, вторая
же, возникая и усиливаясь в результате сознательных действий общества или государства, направленных на распространение языка
, необходимого для межнационального общения, интенсифицирует формирование национально-политических общностей. С другой стороны, разъединяющая функция тесно связана с консолидирующей, поскольку в
действительности представляет собой преобразование этой функции,
которую язык выполняет внутри общности, стремящейся к отделению. Для осознания отдельности языка необходимы не только материальные различия между языками,
но и единообразие формы речи, претендующей на статус самостоятельного языка. Таким образом, предпосылкой появления у языка разобщающей функции являются высокая
степень внутриэтнической консолидации и, как следствие, лингвистической гомогенности её языка» [Швейцер, Никольский, 1978, с. 22–23].
Как можем видеть, и здесь ни единым словом не упоминаются так
полюбившиеся постструктуралистам мистические функции
языка.
Напомню, что средовый подход всего лишь исключает существование
языка вне гердеровской среды. Он не отрицает ни важности общения
внутри неё (коммуникацию), ни тем более важности познания нового
средствами языка (гносео- и аксиологические аспекты языкового функционирования), в том числе в моменты получения эстетического удовольствия от лирических композиций.
Как
уже отмечалось ранее, огромное преимущество средового
подхода состоит, прежде всего, в том, что он позволяет рассматривать
язык без вредных постструктуралистских «примесей», не имеющих
никакого отношения к языковой природе. Его основой выступает междисциплинарное знание о языке как неотъемлемой составляющей человеческой среды обитания, что лишает его всяческих подозрений в однобокости и предвзятости.
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]