По ту сторону порнографии и морализма три опыта прочтения «Лолиты» В. В. Набокова

немецкий философ Артур Шопенгауэр. В дневниках и письмах Толстого находится множество отсылок к нему. Они касаются двух областей – эстетики и этики. Толстой отвергает шопенгауэровское определение красоты, и, хотя он не обсуждает его этику, но «Крейцерова соната» явным образом отражает оригинальные и смелые мысли франкфуртского философа по вопросам пола и искус­ства. Подход Шопенгауэра к сексуальности как выраже­нию воли в столкновении с интеллектом (WWV: Bd. 2., Kap. 31) идет параллельно с его пониманием музыки как чистой воли (WWV: Bd. 2., Kap. 39). Не трудно опознать это концептуальное пространство как стартовую пло­щадку для Толстого. Для того, чтобы понять отношение Набокова к Шопенгауэру, следует принять в расчет всю широкую сферу этики немецкого философа, не только «Мир как воля и представление», но и его поздние рабо­ты.

человеческие существа — всего лишь листья одного ду-

новым листьям, и сам остается живым. Чувство бес­смысленности человеческой жизни вообще и индивиду­альности, лишенной истинного существования, в част­ности, – неотъемлемая часть этой концепции. Это долж­но было сделать этику Шопенгауэра практически не­жизнеспособной, он этого и не скрывал, а принимал, как неизбежность. Тем не менее, к концу своей жизни фило­соф отставил свою суровость и в духе компромисса предложил свод советов о том, как прожить удовлетво­рительную и даже счастливую жизнь. Это тем более примечательно, что еще в работе «Мир как воля и пред­ставление» он высмеивал Спинозу и Лейбница за их теологический оптимизм, который превращает их этику в руководство по «метафизическому, приятному и уют­ному филистерству» (Мир как воля: 2. §47). Его соб­ственные «Афоризмы» составляют основательный учеб­ник филистерской мудрости на тему о том, как индиви­дуум должен прокладывать свой путь среди несправед­ливостей и унижений, присущих существованию чело­веческой расы, с тем, чтобы не поддаваться им, и до­стичь желанной уютной, достойной и долгой жизни. Он собрал большое количество остроумных наблюдений над человеческой природой, принадлежащих философам всех времен, а также и запечатленных в народных пого­ворках на многих языках; но то, что другие зачастую говорили в шутку или для выражения благородного негодования, в его контексте окрашивается в сухой по­учительный скептицизм и предлагается для использова­ния в целях практического успеха. Парадоксальное со­единение сострадания, скептицизма по отношению к

фам, в ней подводится итог всему тому, что поэты всех времен с гордостью декларировали поэтическими стро­ками и демонстрировали своими жизнями. Но это ни в коем случае не санкция на аморальность. Эта позиция обусловлена аристократизмом мышления, свободой во­ображения, неприятием ханжеской щепетильности. Представление Набокова о привилегированном положе­нии художника в мире, общее с представлениями по­этов-романтиков, имеет разумное оправдание: поэт со­здает свой собственный мир, и что бы он в нем себе ни позволял, чего бы он ни касался и что бы он ни привно­сил в этот мир, все становится возвышенным и бес­смертным. В отличие от Шопенгауэра, который разраба­тывал этику для всех, Набоков сосредоточен на худож­нике и занимается только тем, что имеет отношение к миру художника. Его этика – это этика художника или того, кого он называет homo poeticus (SM: 298), отнюдь не каждого человека. Что происходит, когда каждый обретает власть и полномочия устанавливать, что хоро­шо и что плохо, Набоков демонстрирует в Bend Sinister.