По ту сторону порнографии и морализма три опыта прочтения «Лолиты» В. В. Набокова

ют» (112). Впервые подбираясь к спящей Лолите в «Привале Зачарованных охотников», он думает: «Нежная мечтательная область, по которой я брел, была наследием поэтов, а не притоном разбойников» (163). В первой фазе его романа с Лолитой он испытывает ис­ключительное чувство свободы; все происходит так, как ему хочется: Шарлотта сама делает ему предложение стать отцом Лолиты и, без усилий с его стороны, — как бы по одному его желанию — устраняется, оставляя Ло­литу на его попечении. В тот момент, когда, опережая его собственные желания, Лолита предлагает ему поиг­рать в те игры, в которые она играла в летнем лагере с Чарли Хольмсом, он испытывает «удивительное чув­ство, что живу в фантастическом, только что созданном, сумасшедшем мире, где все дозволено, медленно охва­тывало меня по мере того, как я начинал догадываться, что именно мне предлагалось» (165). Он творит события своей жизни так, как будто мир принадлежит ему. Са­мый его псевдоним, Гумберт Гумберт, выбран как ука­зание на то, что в нем тайна и сумрак: Гумберт, Humbert — находится по соседству с umbra — тень. «Она вошла в мою страну, в лиловую и черную Гумбрию», — гово­рит Г.Г. (205), подразумевая эту игру слов («umber and black Humberland» (Lo: 166). Вот только вместо брюсов­ского рассвета — удвоенная тень. В своем волшебном мире он сам своего рода волшебник; недаром тот рас­сказ, в котором впервые Набоков набросал тему, разви­тую затем в «Лолите», называется «Волшебник» (1939). Гумберт чувствует себя обладателем клада: другие, зна­ющие об этом кладе — это Эдгар По, Льюис Кэррол, Данте, Петрарка — все они поэты, все они так или иначе символисты.